В противоположность членам хурской конференции, Л. Тихомиров увидел в моей речи тенденцию умалить значение партии «Народной Воли». И в № 7 (или 5-ом) ее органа он выступил против меня с резкой критической статьей. Он больше всего негодовал на меня за мои замечания об эмпирическом происхождении программы и тактики народовольцев и о специфически политическом радикализме Желябова. «Нельзя сказать, говорил я, чтобы фракция «Народной Воли» отличалась от «Черного Передела» меньшей приверженностью к социализму... Перовская и Кибальчич даже в тактическом отношении сочувствовали «Черному Переделу» и стояли в рядах «Народной Воли» только в надежде общими усилиями (террором) скорее избавиться от абсолютизма, чтобы затем приняться за несравненно более симпатичную им работу в народе. Только немногие народовольцы, как например, героический Желябов, из чисто практических соображений выдвигали на первый план задачи специально радикально-политического характера. Вообще не нужно упускать из виду, что тактика и программа «Народной Воли» возникли не по заранее составленному плану или принципу, а постепенно, почти непроизвольно под влиянием страшных преследований и крайних трудностей работать над созданием именно народной партии. О принципиальном отречении «Народной Воли» от социализма не может быть, следовательно, и речи.»
У меня нет под рукой номера «Народной Воли», в котором напечатана моя статья (насколько помню, очень короткая) о хурском конгрессе, и сердитая реплика Тихомирова на нее. Припоминается мне только, что он упрекал меня «за привычку прикидывать к России европейскую мерку» и заявил: «Мы не социалисты и не радикалы, просто народовольцы.» Но года 1,5 спустя тот же Тихомиров, в № 2 «Вестника Народной Воли», в статье «Чего нам ждать от революции», коснувшись перехода народников на путь политической борьбы, писал следующее:
«Все это делалось только невольно и само собой... Совершенно помимо желания и в противность предвзятым теоретическим взглядам (социалисты), должны были убедиться, как неизбежна политическая борьба, как она сама навязывается каждому общественному деятелю.»
Ничего другого и я не утверждал в той части своей речи, которая так не понравилась Тихомирову! Но я должен признаться, что, если бы Тихомиров в 1881г. задал мне вопрос: «Каким же иным путем могли русские социалисты дойти до сознания необходимости политической борьбы?», я был бы в крайне затруднительном положении, ибо удовлетворительный ответ на этот вопрос мог дать только последовательный марксист.
Что же касается до моей характеристики взглядов Желябова, то основывалась она на том, что Желябов сам неоднократно говорил мне. И опять-таки характерно, что сам Тихомиров в биографии Желябова, рассказывая, как на Воронежском съезде Желябов доказывал необходимость для революционеров отказаться от классовой борьбы и сосредоточить все свои силы на завоевании конституции, тут же замечает: «взгляды (Желябова) в этом случае значительно расходились со взглядами большинства современной ему революционной среды».
Значит, и в этом пункте Тихомиров, в конце концов, подтвердил правда, задним числом то, что я говорил в Хуре.
Полемический выпад Тихомирова против меня вызвал резкий протест Степняка, возмущены были также и мои товарищи по фракции в Женеве и Кларане. В мае 82 г. Дейч писал мне: «Мы (то есть, он и Плеханов) на днях очень жалели, почему тотчас после появления № 7 «Народной Воли», с нападками на тебя, не послали своего заявления о полной своей солидарности с твоей речью.» Не сделано было это, кажется, из дипломатических соображений, чтобы не помешать благо-приятному исходу ведшихся тогда (путем переписки) переговоров нашей группы с народовольцами об объединении.
Свободное копирование
