Перед нашей отправкой ко мне пришел Недежде и вручил мне деньги, полученные им для меня вскоре после моего ареста, и письмо от Стефановича, в котором он от себя и от остальных членов женевской группы настаивал на том, чтобы я, ввиду повальных обысков в России и неизбежности моего ареста там, поехал, хоть на время, в Женеву. Здесь уже мы сообща обсудим, что дальше делать. О моем аресте в Румынии женевцы узнали уже после отправки письма Стефановичем ко мне.
Странное впечатление производили на меня до-вольно озабоченные лица директора тюрьмы и моего надзирателя. Чувствовалось, что они чем-то тревожатся, но не желают или не имеют права выдать нам причину своих опасений. Скоро и мы начали догадываться, что нам готовят какой-то сюрприз.
Прежде всего, нам показалось подозрительным, что нам не возвращают наших паспортов. Обещали выдать их нам в Галаце, куда нас отправили под значительным конвоем. В Галаце нас сдали на руки местной полиции, которая, в лице префекта, заявила нам, что отправит нас в Константинополь на австрийском пароходе. Но мы потому то и отказались в Яссах ехать на австрийскую границу, что были уверены в том, что там нас выдадут русскому правительству. Мы решительно запротестовали и заявили, что добровольно, без насилия, поедем только на английском или французском пароходе. По-видимому, префект телеграфно запросил Бухарест, как ему поступить с нами. В конце концов, мы добились своего. Нас отвезли на французский почтовый пароход. Но паспортов мы обратно не получили, нам отказали даже в выдаче хоть каких-нибудь бумажек, удостоверяющих, что мы высланы из Румынии не по уголовному, а по политическому делу.
Капитан парохода оказался человеком прогрессивных взглядов. Мы с ним разговорились, и он искренне возмущался поведением румынских властей по отношению к нам. Возмущался и румынский офицер, который должен был сопровождать нас до границы.
Когда мы остановились в Босфоре, перед Константинополем, я хотел спуститься в лодку и съехать на берег, чтобы разыскать другой пароход, на котором я мог бы продолжать путешествие до Марселя. Но капитан во время предупредил меня:
Не показывайтесь! Кругом парохода сыскная полиция. У ваших спутников потребовали паспорта и, так как у них не оказалось документов, их арестовали.
Теперь ясно стало, почему румынское правительство задержало наши документы и наотрез отказалось нам дать хоть суррогаты паспортов, или просто бумажки, удостоверяющие, что мы не уголовные преступники. Очевидно, заранее было условлено, что нас арестует турецкая полиция, с тем, чтобы выдать русским властям. Это подтверждается и тем фактом, что прежде турецкая полиция не являлась в лодках при прибытии пароходов, чтобы требовать паспорта от высаживающихся пассажиров.
Капитан предложил мне спрятаться в каюте, а сам поехал на берег посоветоваться с французским послом, как быть, если полиция попытается арестовать пассажира, переезжающего на лодке, носящей французский флаг, с одного французского парохода на другой. Вернувшись, он сообщил мне, что, согласно разъяснениям посла, он может стрелять в случае попытки турецкой полиции задержать меня.
На следующее утро этот славный капитан поручил своему адъютанту отвезти меня на лодке на стоявший поблизости французский почтовый пароход, отправлявшийся в Марсель.
Путешествие по Средиземному морю оказалось для меня не из приятных. Разыгралась буря, да такая, что укачало и более привычных к морю людей, чем я.
В первые дни я еще в состоянии был время от времени любоваться величественной и грозной картиной бушующего моря. Но в последние дни я уже и минуту не мог стоять на ногах и до самого Марселя должен был плашмя лежать в своей каюте. Однако, когда я на 11-ый день вышел в Марселе на берег, то чуть не через две минуты почувствовал себя бодрым и свежим.
В Марселе я, первым делом, разыскал редакцию социалистической газеты и рассказал здесь о подвигах румынских властей. Затем я поехал в Женеву, куда и прибыл без дальнейших приключений.
Свободное копирование
