При беседах с народовольцами нам не раз приходилось касаться вопроса о революционной тактике и о взаимоотношениях между нашими двумя организациями. Одна из таких бесед была у меня с Желябовым по следующему поводу.
К нашей фракции принадлежали, между прочим, Щедрин и Е. Ковальская. Оба они разделяли взгляды старого народничества, но по своему темпераменту тяготели к террористической деятельности. Как-то раз они пришли ко мне и заявили, что считают необходимым совершить террористический акт против московского фабриканта Гивартовского, на фабрике которого незадолго до того произошел пожар, причем 30 человек рабочих погибло из-за отсутствия запасных выходов и плохого устройства лестниц. За это преступное упущение Щедрин и Ковальская предлагали предать фабриканта смерти. Я возразил на это, что в данном случае экономический террор нецелесообразен, что массы не поймут такого убийства, и что Гивартовского можно, при помощи идейных адвокатов, преследовать судом. Товарищи отказались от своего намерения, но ушли от меня сильно разочарованные, недовольные и вскоре после этого уехали из Петербурга на Юг.
Но до народовольцев дошел, не знаю, какими путями, слух, будто чернопередельцы собираются убить Гивартовского. Желябов, обеспокоенный этим слухом, пришел переговорить со мной.
Я успокоил его, сообщив, что вопрос этот уже ликвидирован.
Это хорошо, заметил Желябов, единственная наша задача в данный момент это добиться демократической конституции. Для этого нам не-обходимо сочувствие общества. Мы должны, поэтому, избегать таких шагов, которые могли бы оттолкнуть от нас либеральные общественные круги.
Далее, противополагая борьбу за конституцию бунтарской деятельности, как понимало ее револю-ционное народничество, Желябов заговорил о том, что может принести России крестьянское стихийное восстание.
Я вышел из крестьян и знаю народ, говорил он: Крестьянское восстание вызвало бы лишь хаос в стране. Вам трудно представить себе, какое зверство, какая дикость проявились бы у нас в момент общего бунта.
В это время Желябов считал бунтарскую деятельность и «экономический террор» положительно вредными. Он мечтал о том, чтобы боевыми действиями, политическим террором, при сочувствии и поддержке широких демократических кругов интеллигенции, вырвать у правительства демократическую конституцию, которая дала бы возможность длительной, систематической работы среди крестьян. В кругу офицеров он подчеркивал, что революционная партия готова и с монархией примириться, но только на основе максимально демократической конституции.
Кроме Желябова едва ли кто из народовольцев разделял вполне эти взгляды и так последовательно доводил до конца мысль о значении борьбы за конституцию.
Мы заговорили с Желябовым о том, что должны делать революционеры в случае удачи покушения на царя, как должны они использовать первый момент замешательства и паники среди правительства.
Прежде всего, нужно овладеть правительственной типографией и казначейством, говорил я, в типографии «Правительственного Вестника» нужно немедленно отпечатать в сотнях тысяч экземпляров прокламации к народу. А деньги из казначейства раздать солдатам, которых немедленно после этого нужно распустить по домам.
Я допускал, что революционеры окажутся не в силах удержать занятые таким путем позиции, но отстаивал свой план, так как считал, что им обеспечивается создание в стране революционной традиции, облегчающей дальнейшую борьбу народа за освобождение.
Желябов возражал лишь против одного пункта в моем плане, против роспуска солдат по домам.
Армию лучше сохранить, говорил он, она нам еще пригодится после революционного переворота.
Нет, старая царская армия не годится для защиты революции, настаивал я, мы должны создать новую, народную армию.
Свободное копирование
