Мое вступление в чернопередельческую фракцию не мешало мне в экстренных случаях оказывать услуги другой фракции. Такой случай представился чуть не через несколько дней после моего присоединения к партии «Ч. П.».
Вскоре после того, как я наладил организацию рабочего кружка в Одессе, я решил съездить в Харьков, чтобы и там устроить подобный кружок и связать его с одесским.
Когда Златопольский и другие народовольцы в Одессе узнали, что я собираюсь в Харьков, то они попросили меня взять с собой шесть револьверов и 50 или 100 патронов для Желябова. Само собой разумеется, я принял это поручение.
Мой чемоданчик, когда я положил на дно его револьверы и патроны, оказался настолько увесистым, что мне трудно было нести его. Но всего за две или три недели до того, между Одессой и Харьковым (в Елисаветграде), был арестован Гольденберг с транспортом приготовленного Кибальчичем динамита. Арестован он был потому, что носильщику, которому он поручил перенести свой багаж, показался подозрительно тяжелым наполненный динамитом чемодан. После этого урока я уже не решался прибегать к помощи носильщиков, но повсюду носил свой чемоданчик сам, стараясь, чтобы со стороны не было заметно, что это не совсем легко.
В Харькове меня ждал Желябов. Передавая ему оружие, я сказал ему шутливо:
Видите, я приехал с самыми мирными намерениями.
Я имел в виду, что в мои планы не входит бороться с народовольцами. Желябов ответил:
Ну, по вашему багажу не видно, чтобы намерения у вас были очень мирные.
На этот раз Желябов был совершенно поглощен своей специальной работой по подготовке взрыва и казался более, чем обычно, озабоченным. Он спросил меня, решил ли я окончательно, к какой революционной партии я примкну. Я ответил, что после первого номера «Народной Воли» положение для меня определилось, и что я присоединяюсь к партии «Черного Передела».
В Харькове революционные элементы настроены были народовольчески. По крайней мере, те пред-ставители местной радикальной интеллигенции, с которыми меня познакомил Желябов, и к которым я имел рекомендации от одесских товарищей, сочувствовали новой партии, а некоторые из них, видимо, входили в состав местной партийной группы. Во главе ее стоял Телалов, переселившийся потом в Москву, где играл видную роль, в качестве представителя или агента И. К. Я его, поэтому, в шутку, называл московским генерал-губернатором народовольческой партии.
Те же полу- и настоящие народовольцы устроили мне свидание с одним или двумя-тремя рабочими. Помнится, из беседы с этими рабочими и с интеллигентами, познакомившими меня с ними, я вынес впечатление, что рабочих, сколько-нибудь серьезно затронутых пропагандой, в Харькове очень-очень мало, и что и они довольно пассивны. Весьма вероятно, именно поэтому мои собеседники, поскольку у них были какие-нибудь партийные симпатии, сочувствовали террористам больше, чем чернопередельцам. Активных сторонников фракции «Черного Передела» в Харькове, кажется, вообще не было. Во всяком случае, влияние этой фракции было здесь ничтожно, если вообще можно было говорить о каком бы то ни было ее влиянии. Радикальная интеллигенция симпатизировала террору, и это отражалось на настроении и тех немногих единиц среди рабочих, с которыми представители этой интеллигенции поддерживали сношения.
Чтобы приобрести некоторое влияние среди передовых харьковских рабочих и привлечь их на свою сторону, мне нужно было остаться в Харькове на более или менее продолжительное время, а этого я тогда не мог сделать. Отложив, поэтому, на после мысль об организации там отделения Союза, я поспешил вернуться в Одессу.
Свободное копирование
