20 апр[еля]/3 мая
Некоторые достоверные сведения о восстании в Водяной. Восстание, кажется, чисто крестьянское. Разведчики стояли с боронами, вооружение -- пики, штыки на палках и т. д. Дробниса, Козюру, Коцюбинского захватили, но ни насилий, ни грабежа не было. Один попросил, увидев у Дробниса портсигар: "Позвольте папиросу". Все это рассказывал человек, ехавший в том же поезде: у него был мандат от ж[елезно]-дорожных служащих. Значит -- не коммунист. "Нам все равно погибать, дождя нет, озими пропали"... "В Бога перестали верить, устраивают воскресники..." {"Есть и другие сведения: видели будто бы, как Дробниса, избитого, вносили в вагон..." -- Примеч. В. Г. Короленко.}
В этом мне слышится настоящий народный, хотя и темный инстинкт... Впрочем, посмотрим. Интересно это отсутствие разбоев... Очень много говорят о приговоренных к расстрелу. Четырех коммунистов оставили будто бы заложниками.
Приходил Моисей Яковлевич Острогорский, профессор гражд[анского] права, брат Алекс. Як., бывшего директора Тенишевского училища. Он сообщил о нескольких смертях. Умер Арсеньев (81 года!), умер проф. Исаев, умер Ал. Острогорский, умер Малкин... Это из моих знакомых, о которых знал пришедший. Художник Гужавин сообщил мне о смерти Ясинского {На полях дневника пометка карандашом: "Неверно".}. По его мнению, Ясинский в последние месяцы после превращения своего из поклонника его превосходительства, начальника гл. управления Соловьева, "назначившего" его редактором "Биржев[ых] Ведомостей", -- в поклонника большевизма, приветствовавшего диктатуру пролетариата, как Симеон-Богоприимец, -- несколько помешался, ходил без сюртука, в рубашке, подвязанной чем-то вроде веревочки... Но это, может быть, только своеобразное опрощение -- "под Толстого" {На полях карандашом В. Г. Короленко приписал: "Это фантазия". Позже добавил: "Неверно".}.
Умер еще Тимирязев (Кл. Арк.). В "Известиях Всеукр. Центр. Исп. Комитета" от 30 апр. 1920 г. н[ового] с[тиля]) No 108 напечатано известие об этом. Умер 28 апреля член Моск[овского] совета проф. Климент Арк. Тимирязев, перед смертью сказал своему врачу: "Я всегда старался служить человечеству и рад, что и в эту серьезную минуту вижу перед собой представителей той партии, которая действит[ельно] служит человечеству. Я верю и убежден, что большевики работают для счастия народа и ведут его к счастию. Передайте Ленину мое восхищение его гениальным разрешением мировых вопросов в теории и на деле... Я преклоняюсь перед ним и хочу, чтобы все это знали..."
Тимирязев был мой профессор. Это человек замечательно искренний и прямой. Предполагать в нем страх или задние мысли невозможно. Невозможно также предполагать тут фальсификацию. Он те же мнения заявлял и в печати. Но очевидно, что в нем произошел довольно крутой перелом, не вяжущийся с общим представлением об его личности. Я помню, как он с обычной своей откровенностью восставал против народнических революционных стремлений студентов. Помню также его публ[ичную] лекцию в зале, кажется, исторического музея, в которой, говоря о "листьях и корнях", он привел известную басню Крылова, в которой корни упрекают листья: "вы красуетесь на свете и воздухе, но мы здесь во тьме и сырости делаем настоящее дело". Тимирязев много работал над ролью хлорофилла в растениях и закончил лекцию блестящей апологией роли именно листьев: они энергию солн[ечного] луча перерабатывают в жизненную силу, которою живут и корни. Он говорил слушателям о роли интеллигенции в обществе, которая, как хлорофилл листьев, претворяет свет знания в жизненную силу. Студенты его уважали и любили, зная, что это человек, в душе которого есть отголоски того святого, к чему стремится и молодежь, хотя он постоянно спорил с нею. Теперь я не могу примирить этого образа настоящего "интеллигента" с преклонением перед большевизмом, с его подавлением роли интеллигенции и свободы... Знаю во всяком случае, что до конца Тимирязев остался честным.