Дневник (1917-1921) - 36

16--18 дек[абря]

Вчера электричество перестало действовать. А так как и керосину в городе очень мало, то вечер нам пришлось начинать при скудном свете стенной лампы в столовой, куда мы "на огонек" собрались все. Так прошли час или полтора, как вдруг я заметил из своего кабинета полоску света. Отвернутая ранее для пробы электрическая лампочка вдруг засветилась. Соничка[1], которая очень любит зажигать и тушить лампы, тоже весело закричала: "Сеть, дедя, сеть". Очевидно, забастовка прекращена.

Оказалось, что большевики из "совета" погасили нам электричество, украинцы зажгли. При этом несколько членов "совета" арестованы (в том числе и Светлов, отчасти комическая, отчасти зловредная фигура, бывший нач[альник] гор[одской] милиции, о котором сразу пошли анекдоты в самом "традиционном" роде). Все это сделано, кажется, еще при нач[альнике] гарнизона украинце Ревуцком, который, однако, сменился и уехал, оставив на своем месте нового нач[альника] гарнизона, Ластовченко, приехавшего чуть ли не накануне.

Вчера вечером Ластовченко убит. По-видимому -- акт террористический. Убийца Дунайский, тип совершенно особенный. Рабочий-слесарь, он в то же время атлет-боксер, выступавший в цирке (и по этой профессии -- близкий к кружку Мясоедова-художника) {Один из этой мясоедовской компании в прошлом году застрелил мальчика, перелезавшего через забор мясоедовского сада. -- Примеч. В. Г. Короленко.

Речь идет о проживавшем в то время в Полтаве и занимавшемся атлетикой и цирковой борьбой И. Г. Мясоедове -- сыне известного художника Г. Г. Мясоедова.}. Большой ростом, косой сажени в плечах, вида, говорят, звероподобного, он, конечно, оказался теперь эс-эром и, конечно, левым. Но тут за что-то его исключили из партии, тогда он объявился анархистом.

В этот вечер он явился в Европейскую гостиницу, где начал приставать к ужинавшим там офицерам с наглыми оскорблениями.

При прежних нравах военной среды его бы убили, теперь офицеры только уклонялись и заявили нач[альнику] гарнизона. Ластовченко, говорят, заявил, что он арестует Дунайского. С большевистской стороны говорят, будто при этом Ластовченко при объяснении с Дунайским дал ему пощечину, но это, по-видимому, неверно. По другой, более вероятной версии, Дунайский, видя, что нач[альник] гарнизона не выходит на его дебоширство, послал какого-то молодого еврея вызвать его из номера, где тот ужинал с другим офицером, и когда тот вышел, выстрелил и убежал по коридору. При этом, говорят, какие-то люди в коридоре помешали преследованию, а затем Дунайский сел в заранее приготовленный автомобиль и скрылся. Задержан только вызвавший Ластовченко еврей, которого будто бы тут же убили (оказалось -- неверно, не убили никого).

Таким образом, как будто не остается сомнений: террор, которым Чернов так легкомысленно грозил большевизму, теперь применен другой стороной и "поднял свой лик". Нужно сказать, что лик отвратительный: какой-то получеловек, что-то вроде центавра, олицетворение анархического насилия, соединенного с кабацким дебоширством.

Солдаты-украинцы, говорят, очень любили Ластовченко. (Один из моих знакомых видел бородатого солдата, который плакал, рассказывая об убийстве.) Они ответили тоже в "современном роде". Приволокли пулемет и глубокой ночью стали жарить по бывшему губернаторскому дому, где заседал "совет". Перебили окна, уничтожили всю обстановку и арестовали несколько человек. Сначала по созвучию фамилий (есть член "совета" по фамилии Дунаевский, еврей) говорили, что убил именно член "совета". Как бы там ни было, все это напомнило сцены из щедринской истории города Глупова. Солдаты, по-видимому, действовали без приказа, по вдохновению, по внушению той "революционной совести", которую так приветствуют большевики. Город объявлен на военном положении. На улицах обыскивают и отбирают оружие, а изредка и кошельки. Обыскивают, а отчасти и громят магазины (так, разгромлена лавочка офиц[ерских] вещей на углу Кобелякской и Шевченковской; часовой магазин Шапиро на Александровской и другие). Говорят, при этом некоторые вещи тут же на улице и продавались, даже и оружие, но, может быть, это преувеличение.

В думе все это было оценено по достоинству и кое-мужто воздано поделом. Арестованные члены "совета" (арест произведен тоже "без лишних формальностей") уже отпущены. Дума высказалась за отмену военного положения (19-го снято). Конечно, тотчас же пронесся слух, что убили "жиды", заговорили о погроме и т. д. Но пока -- это рассеялось.

Таково это проявление террора уже в "свободной России". Надо сказать, что с террора совлекается много украшений... Мария Спиридонова, выйдя из каторги, в качестве левой эс-эрки сразу примкнула к большевизму и выступает (увы! рядом со старым Натансоном) с самыми крайними заявлениями. В то же время почему-то довольно скандально покровительствует вполне разоблаченному бывшему провокатору и охраннику Деконскому, ловкому и красивому негодяю, игравшему среди большевиков большую роль. Спиридонова после разоблачений, когда его арестовали, взяла его на поруки. -- Ах, он так искренно раскаялся!..

В газетах оглашены телеграммы Спиридоновой, из которых видно, что она гласно (письмом в "Киевскую] мысль") с негодованием отвергала всякую мысль о причастности Деконского к сыску, ручаясь за его искренность и чистоту, а в других телеграммах, к "своим", просто приглашала потушить, замять скандальное разоблачение, так как оно служит контрреволюции[2]. "Киевская мысль" тогда письма Спиридоновой не напечатала, так как роль Деконского была выяснена с полной несомненностью.

Ореол террора сильно меркнет. Обратная сторона насилия правительства, -- он просто отпечатывает в обратном направлении те же формы. Уже в лице Савинкова[3] он выступил в виде революционного декаданса, а Мария Спиридонова иллюстрирует, как опасно смешивать "террористическую решимость" с способностью государственного деятеля.

Кстати, о декадансе. Было бы любопытно проследить всякого рода футуризм в теперешних событиях. Между прочим, недавно в "Речи" {"Наш век" (вместо "Речи"), No 6, 6 декабря 1917. Ссылка на журнал "Театр и искусство" о беседе 14 апреля. -- Примеч. В. Г. Короленко.} приводили заявление Всев[олода] Эмил[ьевича] Мейерхольда в беседе общества "Искусство для всех".

"Г. Мейерхольд очень удивляется, почему солдаты не приходят в театр и молча не освобождают его от "партерной" публики... Г. Мейерхольд восклицает: довольно партера! Интеллигенцию выгонят туда, где процветают эпигоны Островского".

Интересно, что Мейерхольд рассчитывает, будто демократические вкусы совпадают с его футуристическими кривляньями.