28 декабря
Наконец -- "оно" пришло. Полтава три дня пьянствует и громит винные склады. Началось с того, что "штаб" (украинский) постановил угостить своих солдат на праздники интендантским вином. Члены большевистского "совета" предостерегали от этого, но добродии-украинцы не послушались. В сочельник к вечеру приехали к Скрыньке и стали наливать вино, стоявшее у него на хранении. При этом никаких предосторожностей принято не было. В погреб проникли сторонние солдаты. Им тоже "благодушно" наливали в посудины. Толпа увеличивалась, начался разгром, который вскоре раскинулся по всему городу.
Около нас, на Петровской, тоже есть склад, и потому на нашей улице то и дело таскают ведрами, бутылками, кувшинами красное вино. Я прошел туда. Зрелище отвратительное, хотя и без особенного "исступления". У забора с запертыми воротами кучка любопытных и мальчишек заглядывает в щели. Во двор с другого хода (через частный двор и от гор[одского] сада можно пройти) солдаты то и дело шмыгают туда и выносят ведрами. Красное вино разлито по тротуарам, смешиваясь с лужами. Вначале, говорят, давали и не солдатам. Теперь рабочие, бабы, старики приходят с каким-нибудь солдатом, тот покровительственно идет с посудой и выносит. Много пьяных, в том числе есть и мальчишки. Никто не стыдится нести по улицам ограбленное вино: обыватели, даже и осуждая, не могут воздержаться, чтобы не получить "даровщину". Наша няня слышала, как молодой человек стыдил другого:
-- И ты, Нефед, с ведром... Да ты же "партийный", ты с нами работал в укр[аинской] партии.
-- Я заплатил три рубля.
-- Хоть бы и триста! Как тебе не стыдно!
-- Все наше, -- кричат солдаты. -- Буржуа попили довольно. Теперь мы...
При всякой подлости выдвигается этот мотив. Около гимназии Ахшарумовой пьяный солдат выстрелил в шедшего господина и ранил его. Два пьяных товарища отняли у него ружье и избили его, но затем все безнаказанно удалились. Выстрелы то и дело слышны с разных сторон. Наша знакомая шла с ребенком. Пьяный солдат, барахтаясь на тротуаре, стал вынимать шашку. Испуганная женщина побоялась идти, потом ее провели мужчины. Нашей няне за то, что она одета "по-городскому", пьяный солдат тоже грозил саблей:
-- А, -- в черном платье... Буржуйка... Будем бить буржуек...
От Скрыньки слышны то и дело выстрелы. Говорят, стреляют и пулеметы, но никто их не боится. Охрана тоже ненадежна. От складов погром уже перекинулся на магазины. Разгромили экономическую лавку чиновников, Губского и еще несколько. Тротуары засыпаны мукой. Действует 40-й полк и славне украинське вiйсько. Только на третий день собралась дума и решено принять меры.
Есть основание думать, что "совет", пожалуй, не допустил бы этого разгрома, так как при всем своем убожестве в людях все-таки пользовался авторитетом в солд[атской] массе. Из этого видно, как, в сущности, должна была идти "революция". Если бы "советы" сразу (даже еще не большевистские) поняли свою роль, не стали "захватывать власть", а действовали бы в некотором подчинении революционному правительству -- они могли бы иметь громадное влияние в обе стороны. Но большевики сказали только последнее слово в захвате власти.
Я болен. Меня очень волнует, что я не могу, как в 1905 году, войти в эту толпу, говорить с ней, стыдить ее. Вчера я пошел к воротам городского сада. Стояли кучи народа. Прибегали с ведрами, в глубине, у забора с калиткой, виднелся "хвост" серых шинелей. Против самых ворот стояли неск[олько] человек и впереди почти мальчик в солдатской шинели. Лицо его обратило мое внимание. Оно было как будто злое. Я обратился к нему и к рядом стоявшему пожилому.
-- А вы, товарищи, что же без посуды?.. Не пьете?
Молодой посмотрел на меня злым взглядом и сказал:
-- Мы уж напились.
-- А мне кажется, -- сказал я, -- что вы не пили и не будете пить.
Оказалось, что я прав. Эта кучка относилась к происходящему с явным осуждением, хотя...
-- Это бы еще пущай... вино... А вот что пошли уже и магазины грабить...
Наверное, таких много. Но не нашлось пока никого, кто собрал бы этих протестующих, кто сорганизовал бы их и придал силу. Несомненно, что достаточно было бы вначале немного, чтобы остановить погром. Но этого не сделано, как это бывало и при прежних "царских" погромах. Мне захотелось предложить этим людям тотчас же подойти к хвосту и начать стыдить их, говорить ей. (Так у автора. -- В. Л.) Но сильное стеснение в груди тотчас же напомнило мне, что у меня теперь на это не хватит голоса. Я пошел вдоль решетки сада... Меня обогнали четыре человека: двое рабочих, женщина и солдат. Они несли три ведра вина. Солдат, шатаясь, шел сзади, с видом покровителя.
-- Что? Будет вам три ведра на троих. А?.. Будет, что ли?..
Обогнав меня, жел[езно]-дор[ожный] рабочий взглянул мне в лицо и что-то сказал другому солдату. По-видимому, он узнал меня. Они пошли быстрее. Только солдат вдруг повернулся и пошел пьяной походкой мне навстречу.
-- Что, старик?.. Осуждаешь?
-- Идите, идите своей дорогой, -- ответил я, чувствуя опять приступ болезни... Прежде я непременно ответил бы ему и, может быть, собрал бы толпу... Но теперь, и именно сегодня, должен был от этого отказаться, и я чувствовал к этому человеку только отвращение. А с этим ничего не сделаешь.
-- Ступайте своей дорогой...
Он повернулся и сжал кулак...
-- Не осуждай!.. Это крровь наша! Четыре года в окопах...
Один из рабочих взял его под руку, и вся компания ушла вперед...
Когда я шел домой, мне навстречу то и дело попадались солдаты, женщины, подростки, порой прилично одетые обыватели с ведрами, кувшинами, чайниками...
-- И вам не стыдно это? -- спросил я у какой-то женщины и человека в штатском. -- Не стыдно среди белого дня нести награбленное?
Женщина повернулась и презрительно, но деланно фыркнула.
Когда я только еще вышел из дому, пожилой извозчик, стоявший у ворот в ожидании больной, которую он привез к Будаговскому, стал просить меня не ходить туда:
-- Папаша... Не ходите... Благаю вас... Долго ли тут?.. Пожалуйста, папаша...
Он страшно напуган, хотя пока еще столь явной опасности нет...
-- Что делается, что делается! Вот тебе и свобода! Теперь не иначе только придут чужие народы, поставят свое начальство. Пропала наша Россия. Нет никакого порядка.
Теперь слово "свобода" то и дело звучит именно в этом значении. Наша 3,5-летняя Сонька как-то, сидя за столом, вдруг тоже повторила за кем-то (даже со вздохом):
-- Да, сёбода и сёбода!
Сколько времени придется еще очищать лик этой загрязненной свободы, чтобы он опять засветился прежним светом...
Свободное копирование
