Дневник (1917-1921) - 33

5 дек[абря] 1917

В газете "Свобода и жизнь" -- "органе демократической интеллигенции", издающемся в Москве[1] кружком писателей (с оттенком индивидуализма), напечатано 27 ноября письмо студента Льва Резцова, которое редакция озаглавливает "Вопль отчаяния".

"Месяца три назад, -- пишет этот студент, -- я записался в студенческую фракцию партии нар[одной] свободы с искренним желанием работать в ней". В окт[ябрьско]-ноябрьские дни всей душой стоял на стороне белой гвардии и своих товарищей, боровшихся с большевиками.

Теперь он вышел из партии. Этого мало, -- он зовет к большевикам. Почему? Сила на их стороне. "Большинство, способное штыком и пулеметом защищать свои идеи, это большинство несомненно на стороне большевиков". Отрезвить массы могут только факты...

Итак, пусть большевики тащат к пропасти. Но это единственный выход. Остается одно: во имя родины помочь большевикам в их прыжке. Иначе погибли мы все, погибла Россия! "Они уверены в успехе, следовательно, есть еще надежда". "Может быть, загорится действительно и на Западе великая революция".

"Может быть, -- прибавляет Резцов, -- я не согласен с некоторыми (?) положениями большевизма, может быть, бесчестно поступают большевики, скрывая от масс, какую страшную игру они ведут, -- игру на всемирную революцию..." Но... автор прибегает к сравнению, когда-то употребленному В. А. Маклаковым[2]. Россия -- автомобиль, управляемый безумно смелым шофером. Автомобиль катится с горы. Впереди пропасть. И автор призывает не мешать безумно смелому прыжку... Авось перепрыгнут... Вот когда вспомнишь французское: comparaison n'est pas raison[3].

Редакция оговаривается, что печатает письмо единственно как психологический документ, свидетельствующий об отчаянии и пессимизме интеллигенции.

По-моему -- это документ действительно интересный, указывающий на самое страшное, что есть в нашей революции. Наша психология -- психология всех русских людей -- это организм без костяка, мягкотелый и неустойчивый. Русский народ якобы религиозен. Но теперь религии нигде не чувствуется. Ничто "не грех". Это в народе. То же и в интеллигенции. Около 1905 г. мне был прислан рассказ для "Р[усского] бог[атства]". Рассказ плохой, но симптоматически ужасный: в нем автор не только без негодования, но с явным сочувствием рассказывает о кружке интеллигентов, совершающих во имя революции всякие максималистские гнусности... И всего интереснее и страшнее -- что автор непосредственно перед этим был... толстовцем, даже "несколько известным в толстовских кругах". Я с омерзением читал эту плохую повесть, но если бы это было возможно, я бы напечатал ее в назидание в каком-нибудь журнальчике для refus'es[4], как образец "бесскелетности" русской психологии. Успех -- все. В сторону успеха мы шарахаемся, как стадо. Толстовец у нас слишком легко становится певцом максимализма, кадет -- большевиком. Он признает, что идея -- лжива, а образ действий -- бесчестен. Но из чисто практических соображений он не считает "грехом" служить торжествующей лжи и бесчестию...

Это и есть страшное: у нас нет веры, устойчивой, крепкой, светящей свыше временных неудач и успехов. Для нас "нет греха" в участии в любой преуспевающей в данное время лжи... Мы готовы вкусить от идоложертвенного мяса с любым торжествующим насилием. Не все это делают с такой обнаженной низостью, как Ясинский, извивавшийся перед царской цензурой и Соловьевым, а теперь явившийся с поздравительными стишками к большевикам, но многие это все-таки делают из соображений бескорыстно практических, т. е. все-таки малодушных и психологически-корыстных...

И оттого наша интеллигенция, вместо того, чтобы мужественно и до конца сказать правду "владыке народу", когда он явно заблуждается и дает себя увлечь на путь лжи и бесчестья, -- прикрывает отступление сравнениями и софизмами и изменяет истине...

И сколько таких неубежденных глубоко, но практически примыкающих к большевизму в рядах той революционной интеллигенции, которая в массе способствует теперь гибели России, без глубокой веры и увлечения, а только из малодушия и без увлечения. Быть может, самой типичной в этом смысле является "модернистская" фигура большевистского министра Луначарского. Он сам закричал от ужаса после московского большевистского погромного подвига... Он даже вышел из состава правительства. Но это тоже было бесскелетно. Вернулся опять и пожимает руку перебежчика -- Ясинского и... вкушает с ним "идоложертвенное мясо" без дальнейших оглядок в сторону проснувшейся на мгновение совести...[5]

Да, русская душа -- какая-то бесскелетная.

У души тоже должен быть свой скелет, не дающий ей гнуться при всяком давлении, придающий ей устойчивость и силу в действии и противудействии. Этим скелетом души должна быть вера... Или религиозная в прямом смысле, или "убежденная", но такая, за которую стоят "даже до смерти", которая не поддается софизмам ближайших практических соображений, которая говорит человеку свое "non sumus" -- "не могу". И не потому не могу, что то или другое полезно или вредно практически с точки зрения ближайшей пользы, а потому, что есть во мне нечто не гнущееся в эту сторону... Нечто выше и сильнее этих ближайших соображений.

Этого у нас нет или слишком мало.