6 ноября
Итак, я начал с мокрого снега утром третьего дня и отвлекся.
Я хотел описать одну встречу.
Пошел по слякоти прогуляться в гор[одской] сад. Там стоит здание бывшего летнего театра, обращенного в цейхгауз. У здания на часах солдатик. Стоит на часах -- это выражение теперь не подходит. Как-то недели 3 назад я подошел к солдату, сидевшему около этого же здания на каких-то досках. Невдалеке в углу стояло ружье. Оказалось -- часовой. Поставили его в 12 ч. ночи. Я шел в 12 ч. дня. Его еще не сменили. Забыли, видно. Устал, голоден. Просил проходящего солдатика напомнить, но все никого нет... Я гулял в саду. Когда шел назад, солдат лежал на траве и, по-видимому, спал.
Я заглянул в лицо. Тот же.
Теперь часовой стоит в будочке, у ворот. Эта будочка была забита, но дверь выломана. Солдат стоит в дверях, издали оглядывая порученное его бдит[ельному] надзору здание. Усталое, землистое лицо, потухший печальный взгляд. Выражение доброе, располагающее. Ружье стоит в углу у стенки.
-- Можно постоять с вами? (Дождь и снег пошли сильнее.)
-- Можно. -- Он сторонится. Разговариваем...
-- Откуда?
-- Уроженец Полтавщины, такого-то уезда. А жил у Болгарии... С отцом вышел 12-ти лет... Сначала жили у Румынии, Тульча-город. Потом подались у Констанцу, а потом стали жить под Варной. Подошла война. Пошел на службу... Болгары три раза требовали в Комиссию... Раз позвали. Мы говорим: мы русские подданные. Вам служить не будем. -- А почему живете? -- По пашпорту... -- В другой раз позвали, уже с сердцем говорят: должны служить. Возьмем. -- Воля ваша, хошь возьмите, хошь нет. А служить вам не будем. -- Ну потом поехал с батькой к консулу. Сначала не хотел отправить. Пашпорт просроченный. Ну, потом дал бумагу. Я и пришел сюда. Так тут четвертый год, в окопах был. Батько, жена, дети, все -- там.
В голосе много грусти. В Тульче немного знал "русского доктора". Это нас сближает. Я задаю вопрос:
-- Не жалеете, что вернулись?
-- А как же, когда на службу. Там тоже воевать пришлось бы.
-- Так там близко от своих. В побывку бы можно. Может, там и лучше.
-- Конечно, лучше.
Он задумывается и говорит:
-- Как расскажешь тут, как они живут, так все говорят: куда нам!
Меня теперь очень интересует вопрос: осталось ли в сердце русского простого человека понятие об отечестве, или большевистская проповедь и война успела искоренить его без остатка. Да и была ли она, или то, что мы считали прежде любовью к отечеству, была простая инерция подчинения начальству.
-- Так в чем же дело? -- продолжаю я. -- Почему вернулись?
Его печальные глаза как-то углубляются. Он смотрит молча на обнаженные деревья, на мокрый снег, на грязное дощатое здание цейхгауза и потом говорит:
-- Дядки тут у меня. У одного пять сынов на позициях. У другого три. Мне братаны... И так вышло бы, что я против их ишол бы штык у штык!..
Вот оно, думаю я. "Отечество" для него -- это отчина... Братья отца, его братаны... Недоразвитое еще понятие из родового быта. Но, оказывается, я ошибся. Едва я подумал это, как рядом со мной раздался опять его голос:
-- Хошь бы и не було братанiв... Как же пойдешь против своих. Хошь и давно на чужой стороне, а свои все-таки свои... Рука не здымется... Так я... четвертый год...
Я смотрю на истомленное лицо, на морщинки около добрых, усталых глаз, и в нашей будке на время устанавливается атмосфера понимания и симпатии.
Я кладу руку на его погон и говорю:
-- До свидания, брат... Желаю вам поскорее вернуться к своим... Когда-нибудь эта война кончится...
-- Давно бы можно кончить... Стояли мы на фронте в окопах... А "его" окопы близко. Сойдемся, бывало, разговариваем. Думаете: "он" хочет воевать. И он не хочет. Мы бы, говорит, давно "замырылыся". Ваши не хотять...
-- Послушайте, -- говорю я, -- ведь это же хитрость. Немец не хочет. Он много захватил чужой земли...
-- Нет, -- говорит он с убеждением. -- Если бы наши не стали тогда наступать, давно бы мы уже заключили мир... окопный, солдатский... Надо было делать наступление... Черта лысого!
Я уже чувствую нечто от "большевизма", но это у него так глубоко и непосредственно, что одной "агитацией" не объяснишь. Я пытаюсь объяснить простую вещь, что когда дерутся двое, то мир не зависит от желания одной стороны, напоминаю о призыве нашей демократии... Но он стоит на своем упорно:
-- Когда бы не наступали под Тарнополем -- теперь были бы дома... А нашто було делать наступление?..
Я объясняю: мы не одни. Порознь немец побил бы всех. Надо было поддержать союзников. Если бы солдаты не отказывались...
-- Нечего виноватить солдатiв, -- говорит он, и в голосе чувствуется холодок. -- Солдаты защищають... Как можно... Хто другой...
И он начинает рассказывать, и передо мной встает темный, мрачный, фантастический клубок того настроения, в котором завязана вся психология нашей анархии и нашего поражения...
В основе -- мрачное прошлое. Какой-то генерал на смотру, "принародно", т. е. перед фронтом, говорил офицерам:
-- Г.г. офицеры, имейте внимание. "Он" больше целит в офицеров. Этого навозу (показал на солдат) у нас хватит...
-- Слушайте, -- говорю я. -- Да это, может, только рассказы...
Его глаза опять как-то углубляются, и из этой глубины пробивается огонек...
-- Какие же рассказы. Принародно. Не один я слышал. И другие... Это как нам было?.. На смерть идти. Навозу, говорит, жалеть нечего.
Он называет фамилию этого командира, но я, к сожалению, ее забыл. Могло ли это быть в начале войны? Я не уверен, что это было, но что могло быть в те времена, когда "благонадежное" офицерство щеголяло пренебрежением и жестокостью к солдату, -- в этом я не сомневаюсь. "Народ" был раб, безгласный и покорный. Раба презирают. Где есть рабы, есть и рабовладельцы. Офицерство было рабовладельцами... Да, это могло быть, и этого солдат не может забыть. Теперь он мстит местью раба...
Рассказ следует за рассказом. И теперь предмет их -- измена... Места действия Юго-Зап[адный] фронт. Упоминается станция Лезерфная (?), местечко (что ли) Куровцы, Конюхи, Сбараж. Все места, которые я вспоминаю по газетам, где шли бои, происходили и наступления, и отступления... 4-я дивизия, Владимирский полк. И всюду чуется измена. В одном месте пришли, заняли окопы. Поужинали, надо ложиться. Наутро что будет... Настелили в окопах соломы. Вдруг -- приказ: выноси солому... Вынесли. Разложили так на возвышенном месте за окопами... Вдруг приказ: "зажигай!" Почему такое зажигай? Для чего?.. А это значит, чтоб ему видно было, куда стрелять. И он начал стрелять из орудий. Ну, правда, немного пострелял, пострелял, перестал...
Или еще: стоим, значит, рядом с четвертой дивизией. Ночь... И приказывает 4-й дивизии отступить: "он" обходит. Владимирцы уже отступили. Кола вас, говорит, пусто. Ну, те, конечно, отступать. Только отступают... А ночь, ничего не видать... И вдруг слышут -- песня. А это наши на самых передовых позициях на заставе песню запели. Стой! Это что такое? Это владимирские песню поют, да еще на самых передовых заставах. Как же командир говорил, что они уже разбежались. Стой! Назад. Пошли опять у окопы. Засели... Глядят, а он, значить, утром подходит к окопам. Думаеть, у нас никого нет. Покинули. Идет себе беспечно. Подпустили они, потом ураз... Как вдарят... Он видит: не вышло, подался назад... После этого на другой день в 4-й дивизии вышел бунт. Командира и трех офицеров убили...
-- А то было около Тарнополя. Мы как раз в лезерф отошли на отдых. Только остановились, стали обед готовить... Вдруг приказ: назад, опять в окопы. Который батальон нас сменил (он называет, но я не помню) бросил окопы, ушли...
-- Кто же? Солдаты, что ли?
-- Постойте... Кто тут разберет?.. Пообедать не успели, -- айда скорее. Приехали на станцию Лезерфную, оттуда дошли до деревушки... Как она... вот забыл. Осталось совсем немного. Тут надо было, это и мы понимаем, -- скомандовать: вперед, у цепь! А он вдруг и командуеть: спасайся кто как может... Обошли! Ну, тут уж, когда начальник сказал спасайся кто как может, -- все и кинулись...
-- Нет уж, -- опять с враждебным холодком в голосе говорит он. -- Что тут солдат виноватить... Не у солдатах тут причина... Не-ет! Солдат защищает, жизнь отдает...
При мне в Лондоне оратор армии спасения говорил, что он верит в существование дьявола. Больше: он знает, что дьявол есть, как знает, что есть волк и лисица.
И этот солдат с усталыми, печальными и несколько враждебными глазами знает тоже своего дьявола, как лисицу или волка. Он верит, он убежден в измене. Его дьявол -- говорил "принародно" при прежнем строе, что солдаты, идущие на смерть, -- навоз... Можно ли поверить, что теперь после революции этого дьявола уже нет. Он тут же. И это именно он изменяет отечеству. С одной стороны, он оттягивает мир, заставляет воевать вдали от семьи и детей, с тем чтобы темными ночами разводить огни на возвышенном месте. И когда немец начинает крыть наших ядрами, то для солдата ясна связь между гулом немецких пушек оттуда, с вражеских позиций, и непонятными словами и действиями командиров, от которых зависит жизнь этой темной, усталой, ожесточенной толпы.
Я прощаюсь. С меня довольно. Я иду по аллеям сада, он остается в будке. И когда я, обогнув аллею, иду параллельно и кидаю взгляд по направлению к будке, то сквозь загустевшую пелену мокрого снега, между сырых темных стволов вижу в темном квадрате двери серую фигуру и доброе, печальное, озлобленное лицо. По-видимому, он следит взглядом за моей непонятной ему фигурой и думает: "Вот подходил... Кто и зачем... В пальто и шляпе... Расспрашивал. Что ему надо?.."
И быть может, моя фигура уже занимает свое место в этом фантастическом сплетении: война... непонятные приказы... ночные огни над головами на возвышенном месте и отзывающиеся на них глухие удары неприятельских пушек в ночной темноте...
И те первые минуты, когда мы вместе вспоминали русского доктора и Тульчу, заволакивает, заволакивает слякотно-мокрый, холодный снег...
Нет у нас общего отечества! Вот проклятие нашего прошлого, из которого демон большевизма так легко плетет свои сети...
Свободное копирование
