Дневник (1898-1903) - 87

10 июня

Вчера в 6 утра мы выехали из Полтавы. Дуня с девочками поехали в Одессу и оттуда в Тульчу {В Тульче жил под именем Петра Александрова брат А. С. Короленко, известн. политич. эмигрант врач В. С. Ивановский.}. Я их проводил до Раздельной, а оттуда свернул в Кишинев.

Дорогой, в вагоне познакомился с молодым священником. Он воспитывался в кишин. семинарии, но не знает молдаванского языка и не любит молдаван. О евреях отзывается мягко. По его мнению, погром 6 и 7 апреля не об'ясняется никакими экономическими причинами. Народ озлобился, будто-бы, по поводу "дубоссарского дела".

Незадолго перед этим в газете Крушевана было сообщено, что в Дубоссарах произведено ритуальное убийство. В течении недели в газете прибавлялась черта за чертой, дорисовывающие возмутительную картину. Затем было кратко сообщено, что все эти слухи не оправдались и что в этом случае нельзя видеть, даже при желании, ничего подобного ритуальному убийству. Но эта небольшая заметка, лаконичная и неповторенная более, прошла мало замеченной. А первые слухи сильно фанатизировали толпу.

Интересно, что и мой собеседник, священник тоже сослался на это дело, как на главную причину беспорядков.

-- Неужели вы верите этой сказке? -- спросил я.

-- То есть... все таки... Ведь вот и столичные газеты подтверждают.

-- Какие?

-- Да вот я получаю "Свет".

В газете Крушевана я встретил большие похвалы "Свету". "Свет" подхватывает всякую нелепость Крушевана, и выходит, что "столичная печать" "тоже подтверждает".

-- Но разве вы не читали, что сам "Бессарабец" признал свою ошибку?

Он очень удивился.

-- Этого мы не слыхали. А разве это было?...

Теперь в печати смущение. С одной стороны позорная травля и лживая агитация разных Крушеванов, вызывающая, или вернее усиливающая погромы. Часть печати (особенно "Новости") -- требуют обуздания Крушевана. Мне показывали копию телеграммы еврейской депутации после свидания ее с министром. Там была фраза: "Паволакий будет обуздан". С другой стороны -- это против "свободы слова". "Вестн. Европы", кажется, старается доказать, что толки о влиянии печати в кишиневском погроме -- "преувеличены". Но это -- уклонение от вопроса. Несомненно, что влияние было и влияние значительное именно потому, что шло навстречу уже существующей в народе изуверской сказке. Но всякое "обуздание" вредно еще более. Не нужно только обуздания и противуположного взгляда. А в данном случае именно это и было: никому не разрешали второй газеты в Кишиневе и Крушеван, таким образом получил монополию. Он наводнил край извращениями и ложью, а отвечать было некому. Таким образом, либеральная формула остается во всей силе: виновата не -- свобода, предоставленная Крушевану, а стеснение его противников.

Интересная черта: когда ложь относительно дубоссарского дела с убийством Рыбаленко была разоблачена,-- об этом деле запрещено было писать...

Остановился я в "Парижской Гостиннице".

-- Что, страшно было? -- спросил я у номерного, довольно приличного молодого человека, еврея.

-- Ужасно.

-- Но ведь вас не тронули.

-- Не тронули потому, что тут один человек выстрелил из револьвера.

-- Они испугались?

-- Они не очень испугались, но патруль услышал и побежал. Они подумали патруль будет их забирать...

-- А разве нет?

-- Нисколько нет. Патруль только смотрел кто стреляет,-- чтоб отобрать револьвер. А первый день, когда мимо нас шла толпа, -- городовому дали рубль. Он сказал: "тут христиане. Вон там евреи". Ну, они ушли. Были такие, что не знали.

Он рассказывает ужасы: беременную женщину били дрюками по животу, пока не выбили ребенка, насиловали, отрывали руки... Вероятно, есть преувеличения...

Когда мы с моим спутником-священником шли по городу, разыскивая ресторан Бель-Вю, чтобы пообедать, на одной улице нас остановил молдаванин. Это был старый человек, с седыми кудрявыми волосами, толстыми седыми усами и толстым носом. Выражение знакомой мне хохлацкой медлительности смешивалось на его лице с выражением озабоченности и горести. Он заговорил по молдавански.

-- Нушти романешти, -- вспомнил я это выражение из своей еще добруджанской практики {До 1903 года В. Г. был в Добрудже дважды: в 1893 и 1897 г.г.}.

Он почесал в голове и заговорил по русски, с трудом подбирая слова. Оказалось, что сына у него "взяли солдаты" (или взяли в солдаты?), жена сына родила и умерла, или умер ребенок (я не разобрал). В доме нет хлеба, а надо на гроб.

-- Резал дрова, -- показывает он руками.

-- А теперь что-ж?

Он опять почесал в голове.

-- Теперь нет. Прежде еврей давал работу. Теперь не хочет... после бунта не хочет...

Очевидно старик не безгрешен в бунте и потерял обычных своих заказчиков на каком нибудь дровяном дворе. На гроб ему не хватает 45 коп. Я даю ему рубль и он уходит, все с той-же медлительной, тяжелой, горестной заботой на лице... Он как будто решает в своем мало-подвижном мозгу вопрос о том, что это такое было, откуда это налетело и как вышло, что после столь героических поступков ему стало гораздо хуже...