2 апреля я приехал в Петербург по делам редакции; а отчасти Академии {Об академическом инциденте см. ниже запись без даты стр. 304.}. В тот-же вечер я был в Куоккале у Анненского. На следующий день утром в поезде финл. дороги я опять ехал в Петербург. В вагоне какая-то дама очень горячо спорила с толстым, рассыпчатым и упитанным попом. Поп нападал на студентов, дама защищала. Разговор, вызывавший большое внимание публики, велся свободно и громко, касаясь тем очень щекотливых. На какое-то замечание священника о мальчишках, с которыми справиться не трудно чуть не розгами, дама ответила:
-- Ну, вот Сипягин пробовал... Что вышло?
Что-то в тоне дамы заставило меня спросить: "А что именно вышло?"
-- Как? Разве вы не знаете: вчера убит.
-- Не может быть!
-- Да что вы! Вчера об этом было известно всему Петербургу. Сегодня уже есть в газетах.
Я еще не читал в этот день газет, и для меня это была новость: вчера просидев у Батюшкова {Ф. Д. Батюшков (1857--1920), историк литературы и критик, близкий знакомый В. Г. }, я уехал прямо на вокзал и поэтому ничего не знал, между тем как известие уже распространилось с быстротой молнии по всему городу.
Поезд между тем подошел к вокзалу, и я вышел вместе с публикой, под впечатлением этой поразительной новости. На площади я взял извозчика, и по обыкновению заговорил с извозчиком.
-- Скажи-ка, брат: правду-ли говорили... Я сейчас слышал в поезде, будто убили министра.
Извозчик, очевидно не совсем расслышав мои слова, ответил:
-- Да не в поезде... А в государственном совете.
И затем, живо повернувшись на облучке, прибавил:
-- Да еще как шикарно убил-то его... Студент... А явился в виде офицера, ад'ютанта. Карета была нанята. Приказал -- что ежели приедет карета, спросит гр. Игнатьева, -- доложить ему...
Сочувствие извозчика было целиком на стороне "студента".
-- За что-же это он его? -- спросил я, желая продолжить разговор.
Извозчик опять повернулся и сказал с признаками озлобления в тоне.
-- А за то: живи правдой! Вот за что!
Еще через некоторое время он прибавил с каким то весельем:
-- Ехали со мной, двое... Говорят: еще министра одного, да градоначальника. И ладно!
В чувствах к градоначальнику он, очевидно, особенно сходился с "студентами".
На следующий день я был у Арсеньева на Мойке и возвращался по цепному мосту. Направо по Фонтанке, между жандармским управлением, бывшим знаменитым III отделением и нынешним "департ. полиции" находится министерская квартира, которую покойный по слухам ремонтировал недавно, на что ушло до 300 тысяч... Когда-то я помню отсюда выносили тело Мезенцева {Мезенцев, шеф жандармов, был убит 4 авг. 1878 г. революционером С. М. Кравчинским (Степняком).}, убитого Кравчинским, а меня как раз выпустили из III отделения, в числе многих других, захваченных "на всякий случай" {См. об этом "Ист. М. Соврем." т. II, гл. XLI.}. Я обратил тогда внимание на молодцеватого генерала Черевина {Ген. Черевик, впоследствии телохранитель и личный друг Алекс. III.}, распоряжавшегося во дворе среди смущенных жандармов. После было покушение и на Черевина. Теперь около этих мест опять толпились кареты, приезжали и уезжали высшие чиновники, -- виднелись придворные ливреи... Это -- русская история идет по колеям и буеракам к простой и ясной цели, устанавливая "своими средствиями" ответственность советников и министров...
На этот раз вез меня не старый еще извозчик, уроженец Петербургской губ., по легкому акценту, как будто инородец, может быть латыш, с рыжей бородой и спокойным умным лицом. Повидимому сектант -- он в разговоре прибегал к ссылкам на свящ. писание.
-- Да, господь их рассудит на том свете, -- сказал он. -- Нам судить трудно.
-- А только удивительно, -- прибавил он, осторожно пробираясь среди полиции, жандармов и карет,-- как это... ежели Господь не желает... диавол может возобладать...
-- ?
-- Ведь уж это кто идет на убийство... не иначе... диавол научает... Его дело...
-- Вот ты уже и осудил.
-- Да, верно... Я так считаю, что дело это... такое... Ну, только: студент этот подал ему запечатанный пакет...
-- Так что-же?
-- Ну, а мы не знаем, что было в пакете... Неизвестно... Значит, не можем и судить... Как этот студент свою правду понимал? (последняя фраза буквально).
Еще несколько отзывов -- мелкого люда все были отмечены или явным сочувствием к убийце или (реже) таким-же раздумьем. По общим отзывам -- смерть Сипягина не вызвала сожаления ни в каких кругах. Говорят, умер он мужественно. В газетах приводятся его слова: "Я никому не сделал зла". В этих словах весь человек -- ограниченный, неразвитой, с миросозерцанием ретроградного предводителя дворянства, по капризу российской судьбы призванный управлять огромным государством в тяжелое время, -- он знал только интересы дворянства и кроме них -- ничего и никого не видел. Он осуществил в широких размерах чисто лукояновскую программу отношения к голоду {В. Г. имеет в виду Лукояновск. уезд, Нижегор. губ., изображенный им в очерках "В голодный год" (т. XXVII наст. изд.). Уезд этот прославился в 1892 г. тем, что здешние дворяне упорно отрицали наличность голода, поразившего тогда все среднее Поволжье; лица, стоявшие во главе продовольств. дела произвольно урезывали выдаваемую крестьянам ссуду, не допуская в то-же время и частной благотворительности.}, совершенно прекратил часную благотворительность...
Приводили в частном обществе его разговор с великосветской дамой о голоде. Он даже не отрицал его, а сказал просто:
-- Неужели вы думаете, что на интересах России отразится то обстоятельство, что там где-то несколько десятков или сотен мужиков перемрут с голоду или от болезней {Позднее В. Г. писал Ф. Д. Батюшкову по поводу возникших в Полтавск. губ. аграрных волнений и их подавления: "...Меры Сипягина относительно "народного продовольствия" достигли цели: никто и не знал, что подкрадывается голод, г.г. земские начальники считали все благополучным, а мужикам нечего было ни есть, ни сеять. И как всегда, -- жестокость усмирения во много раз превзошла жестокость бунта... И били то по усмирении, т. е. без надобности, -- отплачивая за свой испуг. Страх -- ужасно подлое чувство, рождающее жестокость". (Письмо от 15 апр. 1902 г.).}...
Он, конечно, не желал им зла... Для него это была безразличная масса (н_и_к_т_о), на которых вдобавок жалуются помещики. Помещики и чиновники -- это люди, и им он по своему мог желать добра, а мужики и разночинцы -- просто никто... Общественное мнение, земство, печать -- все представлялось ему вздором. В его лице отношение к печати сумасшедшего Соловьева {М. П. Соловьев, бывш. нач. Гл. Управл. по делам печати.} приобрело наивнейшего приверженца. Кн. Шаховскому, начальнику Гл. Упр. по делам печати, он заявил неудовольствие на то, что в печати есть разные направления. Ему это дело казалось таким-же простым и ясным, как и Соловьеву, который сказал мне лично:
-- Истина одна, и ее выражение должно быть одно.
Мы с ним разговаривали с обоюдной непринужденностию. Я был еще нездоров и не сдержан, поэтому засмеялся ему прямо в лицо и сказал:
-- Может быть и есть где нибудь эта единая истина... Едва-ли только ее можно рассылать в циркулярах {См. этот разговор в наст. томе, запись под 30 апр. 1899 г.}...
Для Соловьева это все таки была "полемика". Он понимал, что говорит нелепость, и нелепость дрянную, но это был озлобленный наглец и прислужник, обиженный вдобавок печатью: был какой-то инцидент с собакой у мирового, -- Соловьев требовал какие-то 30 рублей за прокорм приблудной собаки, и фельетонисты издевались над роскошными меню собачьих обедов. Это случилось, когда Соловьев был темным адвокатом. Потом он успел обратить внимание Победоносцева миниатюрами иконок на слоновой кости -- и попал в решители судеб печати. Крупный чиновник зло и подло мстил печати за "собаку".
У Сипягина это было "внутреннее убеждение" предводительского нутра. Он просто удивлялся, как это правительство терпит; его миросозерцание было в высшей степени несложно: вся Россия разделялась на начальство и подчиненных. Начальство приказывает, подчиненные повинуются. Печать -- сугубо подчиненная, конечно, должна и повиноваться сугубо. И вдруг -- подчиненные "не согласны во взглядах" с начальством. -- "Этого не должно быть".
-- Но как же это сделать, ваше-ство! -- спрашивал кн. Шаховской, человек просвещенный, образованный, может быть слишком покладистый, но в общем доброжелательный к просвещению.
-- Это уже ваше дело, -- просто ответил министр.
Все это возбуждало тревогу и неуверенность даже в цензуре -- и даже второстепенные чиновники явно вздохнули с облегчением, когда Сипягин, так или иначе, сошел со сцены...
Свободное копирование
