Дневник (1898-1903) - 81

30 апр. 1902

Я запустил свой дневник, а в это время события шли бурным и усиленным темпом. 2 февр. произошла грандиозная демонстрация в Киеве. Рабочие и студенты запрудили улицы, выкидывали знамена ("Долой самодержавие!"), вступали в драку с полицией и казаками. Студенческий мундир уже становится своего рода бытовым явлением наряду с блузами и простой одеждой рабочих. Как всегда, толпа манифестантов усиливается толпой нейтральных и любопытных, часто не понимающих в чем дело. Выростает также особый тип городских уличных "гаменов", веселая толпа подростков, которые из удальства и шалости кричат "долой самодержавие" и приучаются шмыгать между ногами лошадей. Для них это веселая игра, но они вырастут в этой игре и впоследствии внесут свою долю бессознательного и механического в уличные движения. Это -- толпа без идеи, без собственных стремлений, которая во Франции участвовала во всех свалках и бегала с одинаковым любопытством на Гревскую площадь, смотреть казни "аристократов" или жирондистов. У нас, конечно, не дойдет до т_а_к_и_х сцен, но все-же, подавляя всякое сознательное "стремление в народных массах, близорукие "командующие" -- готовят именно революционные "рефлексы".

Вскоре после этого приехала из Киева наша бывшая горничная. Она сама случайно попала в толпу и очень испугалась. Брат ее -- жандарм (он не посмел идти беспокойными улицами и пошел обходом). Сама она из казачьей семьи (козаки самый консервативный элемент в Малороссии). Она читает книги, девушка не глупая, жила у нас около года. Но ее представление о том, что происходило у нее на глазах, -- совершенно смутное.

-- Чего-же они хотят, -- о чем кричали? -- спросил я у нее, когда она в кухне рассказывала о виденном в Киеве.

-- Та бог знает... Я не знаю.

-- Ну, все таки, как вы думаете?..

-- Да говорят, будто хочут, чтобы не было богатых и бедных и чтобы не было начальства.

Это было единственно - определенное, что она могла сказать. В ответе было простое, об'ективное сообщение, с некоторой эмоцией и значительным недоумением перед явлением.

-- Как-же это можно, чтобы совсем без начальства?-- спросил я опять.

-- Да я не знаю.

С этим неопределенным взглядом на цели и стремления городского движения она и уехала к себе в деревню. И деревня получает эти сведения от сотен снующих между нею и городом людей, которые все привозят фактические сообщения, такие-же волнующие и такие-же смутные. Деревне трудно, деревне уже не в мочь, а тут где-то идет шум, люди хотят, "чтобы все были равные".

И эти люди называются "студенты".

Запутанная и довольно бессмысленная русская история, преломляясь в темной массе, создает в ней новую легенду и новый мираж. В жизни, кроме царя, есть еще "студенты". Что они идут против начальства, -- это уже несомненно, а народ не любит "барского" начальства, служащего только господам. Вопрос -- каково отношение новой силы к царю? По этому предмету темное сознание народа колеблется. Мистическое представление о царе (чисто народном царе) еще не исчезло, и легенда связывает "студентов" с царем. Их посылает царь, а начальство преследует. В другой версии, -- царская легенда уже отступает: студенты против царя, потому что царь с господами. Это --как бы историческая случайность: данный царь изменил самой идее (народного царя, защитника) и в то время, как другие цари были только бессильны, данный царь прямо примкнул к господам. И это вызывает колебания и сотрясения всей земли. Студенты -- выразители сознания этой неправды. Наконец -- еще любопытная версия: царь уехал заграницу (-- вдобавок захватив деньги) -- и "на три года" оставил управлять студентов. Эти легенды -- целая стихия. Газеты в народ не достигают, о гражданском строе -- никаких понятий, а между тем в эту плотную массу, в эту затененную глубину все таки достигают отголоски какого-то шума, какой-то борьбы, каких-то стремлений. И достигают разом во всю толщу, отовсюду: от приезжих из столиц, из Киева, из Харькова. И отовсюду идет известие, что рядом с фабричным рабочим, выходцем из той же деревни, -- бунтует студент в мундире. И правительство думает, что вся опасность и все брожение народной мысли, политически суеверной и темной -- об'ясняется и покрывается теорией "пропаганды со стороны злоумышленников". Между тем -- нет такого количества "листков", которые-бы равнялись по действию хотя-бы сотой доле того процесса, который идет в глубину этих масс -- стихийно, естественно, просто, как отголосок самой жизни. Слепота и близорукость ретроградного правительства, неспособного ни на одну живую реформу,-- довела изолированное сначала движение учащейся молодежи до степени бытового явления, и конечно, не могла помешать тому, что этот ручеек пробил преграждавшие слои и слился с движением тоже угнетенных и преследуемых рабочих. Рабочее движение, как и студенческое, лишенное элементарных законных форм безграничным произволом,-- слились естественно, чувствуя общего противника именно в этом безграничном произволе. И вот, из струйки уже ручей. А шум этого ручья проникает в народ, тоже загнанный безграничным произволом полиции и земских начальников, совершенно упразднивших всякую идею о суде равном, в котором прежде все таки надеялись видеть равенство перед законом,-- залог правового развития и общества и народа. А вдобавок -- стеснено земство, печать, общественная инициатива. Союзников теперь у правительства нет. Весь этот бюрократический аппарат, обнажается, выделяется из общества, как сухая и при том враждебная в_с_е_м_у о_б_щ_е_с_т_в_у чуждая ему машина.

И это идет неуклонно: правительство замыкается все больше и больше в сухом бюрократизме и произволе. Министр Сипягин пользовался силой большей, чем все его предшественники. А это был человек в высшей степени ограниченный, тупой, необразованный. Человек с миросозерцанием плохого уездного предводителя дворянства -- руководящий огромной страной!

Однако вернусь к крестьянской массе и ее легендам. С конца восьмидесятых годов я слежу за студенческими движениями. Всякий раз, когда я приезжаю в столицы после таких движений, я расспрашиваю извозчиков: "Что, у вас тут шумят студенты?" Извозчики -- это особый слой столичного населения: они -- корпорация. Постоянно стоя на биржах, они обмениваются мнениями, а постоянно меняя места стоянок,-- развозят и нивеллируют это общее, так сказать корпоративное мнение. И вот уже более десяти лет я замечаю и заношу в свои книжки особую извозчичью легенду о студенческих движениях. Одни с сочувствием, другие с осуждением,-- все однако единогласно почти повторяют одно: студенты бунтуют из за того, что "бедному человеку нет ходу". Сначала это идет только в среде самих студентов:

-- Видишь ты: должности бедным не дают: учится, учится, все нет ничего. А богатый даст взятку,-- и получает должность.

В первый раз я услышал эту легенду после известной истории с Брызгаловым в моск. университете {Брызгалов, инспектор Московского унив-тета в конце 80-х годов. 21-го ноября 1887 г. студент Синявский дал ему публично пощечину.}. Тогда об'ясняли, что именно Брызгалов брал взятки и теснил бедняков. Потом легенда все укреплялась.

-- Со мной ехал один студент,-- повествовал мне в Петербурге философ-извозчик.-- Стали мы разговаривать: "веришь, говорит, ты мне, извозчик: последнюю шинель проучил, ходить не в чем, а все нет должности. А между прочим, я сто очков вперед дам тем, которые получают должности". Известно -- всюду бедному нет ходу.

Смотря по темпераменту, -- рассказчики сочувствовали студентам или осуждали их.

-- А все таки, я вам, барин, так скажу, -- закончил беседу один бедняга, в плохоньком кафтане и на плохонькой кляченке... -- Я так все таки полагаю, что смиренство доводит до высших степеней...

И он, как бы для иллюстрации, вытянул свою кляченку концами возжей.

Другой, приводя ту же легенду -- закончил:

-- Вот и нам-бы так, подружней! А то оплели царя господа да министры!

Один раз меня вез сам хозяин, молодой лихач, толстый, с русыми лоснящимися кудрями и уже разжиревший. Он ругал студентов, с удовольствием передавал, как их бьют, но... об'яснение привел то-же самое и тотчас, по странной ассоциации идей, -- стал ругать своих рабочих, наемных извозчиков. Этот случай показался мне еще более характерным, чем другие. С сочувствием или с осуждением, но легенда настойчиво повторяла 1 1/2десятка лет, что в студенческих волнениях бедность идет против злоупотребления богатством, хотя бы только в своей сфере. Бедные кандидаты в чиновники борются с богатыми кандидатами в чиновники. Но все таки уже сочувствие становилось на сторону бедного.

И все это просачивалось в низы столичного населения, оттуда фантастическое и странное -- ползло в губернии, в деревни. А правительство не умело справиться с движением молодежи, потому, что ему пришлось-бы измениться самому. Оно то манило надеждами, которые не могло осуществить, то усиливало произвол и административные кары. -- самую основную причину движения. И вот оно дождалось того, что в прошлом году, при аресте студентов, толпа уже держалась сочувственно по отношению к арестуемым, а те самые мясники из охотного ряда, которые в конце 70-х годов били провозимых киевских студентов, -- теперь присылают арестуемым провизию и ободряют их сочувственными восклицаниями. И наконец, -- студенческий мундир начинает тонуть в движущейся серой массе.

Я пишу эти строки, а мимо моих окон идут казаки, поют песни и свищут. Идут по улицам точно в поход и даже сзади везут походную кухню, которая дымит за отрядом. Дело в том, что Полтава -- теперь центр усмиренной губернии и что отчасти легенды, отчасти естественный ход вещей привел к крупному крестьянскому движению. Может быть это и знаменательно, что первое такое широкое движение разыгралось именно в Малороссии, еще очезидно, не совсем забывшей гайдамачину и колиивщину. И при этом характерно, что собственно козачество остается спокойно (на своих несколько лучших наделах); движутся исключительно мужики.

Явление это очень сложное и, не претендуя на анализ, исчерпывающий все взаимные связи явлений, передам только события.

Прежде всего в городе, потом -- в деревне.

Полтава переполнена массой "неблагонадежного" народа: тут и исключенные студенты, и бывшие ссыльные, "лишенные столиц", и рабочие, высланные за стачки и участие в беспорядках. Когда правительство боролось с "марксизмом", совершенно отрицавшим вопросы крестьянской жизни, то оно считало Полтаву самым удобным местом ссылки: нет "фабрик и заводов", нет рабочих... Значит, отлично. И вот земледельческая Полтавщина переполнилась всякого рода "неблагонадежными" элементами. Я еще не знал этого, когда выбрал для себя, после шумного Петербурга, "тихую Полтаву".

Народ этот жался в тесном углу, искал и часто не находил занятий, частью пристраивался на временную работу, ссорился (марксисты со "стариками") и вел ненормальную жизнь насильственно оторванных от занятий людей. И, конечно, озлоблялся еще более,

Движение в Киеве, Харькове, Екатеринославе волновало эту массу и без того раздраженных и недовольных людей, не веривших однако в возможность каких бы то ни было серьезных демонстраций в "тихой Полтаве". Однако 5 февр. какой-то кружок все таки попытался устроить нечто, в самой скромной форме. В театре давали "Власть Тьмы". Перед вторым действием, когда на сцене и в зале темно, посыпались вдруг листки с портретом Толстого и с надписью: "Да здравствует отлученный от церкви борец за правду". (Что-то в этом роде, -- я в театре не был и не удалось видеть ни одного листка). Публика сначала приняла это за обычную "овацию" и стала разбирать листки. Но тут-же кто-то бухнул еще пачку прокламаций.

Мне говорили, что это "добавление" не только не входило в программу, но, будто-бы, наоборот, было постановлено ни в каком случае не бросать никаких прокламаций и ограничиться демонстрацией в честь Толстого. Но, как это часто бывает, какая то кучка не подчинилась общему решению. Говорят, прокламация была сляпана глупо, грубо, и вообще весь эпизод вышел нелепым. Полиция захватила всю пачку.

Если-бы на это посмотрели хладнокровно, как на демонстрацию, подлежащую "улож. о наказаниях, налаг. по пригов. миров. судей"; если-бы, наконец, власти принялись спокойно разыскивать виновных в прокламациях, то ничего-бы вероятно особенного не произошло. Но у нас так ке бывает: дня через два, -- в ночь внезапно была произведена масса обысков и сразу захвачено около 45 человек, которые и посажены в помещение арестанских рот. По обычаю г. г. жандармов и политических следователей, -- брали огулом, на основании формулы: после разберем, и набрали по большей части, если не исключительно -- совсем непричастных людей. Арестовали и одну гимназистку, которую везли днем под стражей, вызывая сочувствие и сожаление толпы.

Настроение данной минуты -- нервное, электрическое, сказалось сразу нелепостню: по инициативе нервнонеуравновешенного юноши, некоего Васильевского, все арестованные сразу об'явили голодовку, если им немедленно необявят причины ареста (говорят, Васильевский действительно не принимал ни малейшего участия в демонстрации). Затем арестованные побили окна, выкинули какой-то плат с надписью "свобода" и вообще произвели громкую демонстрацию. На площади стала собираться толпа.

Весь город взволновался. Арест 44 человек, без видимо основательных причин, и притом людей, живших спокойно, трезвых, не производивших понятных обывателю бесчинств, -- вызвал к ним общее сочувствие. На площади стояла толпа, выражавшая явно сочувствие заключенным. Это были горожане и приезжие из деревень. Площадь оцепили войсками, людей не пропускали в собственные квартиры, близь арест. рот. Заключенных перевели вниз (уговорили перейти).

Тут -- новая случайность: с одной из арестованных женщин случилась истерика. Уголовные арестанты подумали, что "политических" избивают, захватили в мастерских инструменты, выломали двери и явились на помощь. Политическим стоило труда уговорить их успокоиться (впоследствии бедняков жестоко высекли).

Все это взбудоражило весь город и совершенно озадачило начальство. Оно привыкло "хватать" без церемонии, про запас, числом поболее -- хотя бы и невинных и даже считает это наивно своим неот'емлемым правом. А тут вдруг -- волнение во всем городе, ропот, толки, толпа народа на площади, возбуждение. Начальство стало просматривать "основания для ареста" и, конечно, никаких не находило. Кто бросал -- неизвестно, но относительно многих стало несомненно, что они не бросали. И вот, через несколько дней почти всех освободили! Город на время успокоился.

Но было уже поздно. "Ото, на базарi аж кипить" -- говорила по домам прислуга. -- "У Полтавi об'явилися студенти". И вот, тихо поскрипывая колесами телег -- медлительные хохлы повезли из города известие по селам и деревням: появились "студенты", те самые, что в Киеве дерутся с полицией, наряду с рабочими, те самые, что хотят, чтоб не было богатых и бедных, те самые, которых посылает царь, или которые идут против царя за то, что он "перекинувся" на сторону господ. Легендарная, мистическая, окруженная фантастическим нимбом, фигура "студента" сразу запала в народное воображение. Одних она пугала, другим внушала надежды, но, во всяком случае -- была совершенно не реальна.

-- Да от кажуть люде... приiхали вони... студенти, та вийшли на шведську могилу и дивляться...-- говорила мне одна приходившая из деревни козачка.

-- Ну, та-й що дальше?-- спросил я.

Дальше не было ничего. Козачка видимо боялась "студенев" и не предвидела ничего хорошего из того, что они осматривали тихие до тех пор поля с высоты шведской могилы. Никаких, повидимому, дальнейших действий загадочных студентов она не знала, но вероятно, замечала, что в "некозачьей" части народа -- студенты вызывают ожидания и надежды. Я как то ехал в Петербург, и в вагоне со мной ехал харьковский студент. Он приезжал к своему знакомому в один из уездных городов Полт. губ., похожий, как большинство из них -- на большое село.

-- Да, странное настроение в народе,-- говорил он мне с некоторым недоумением. --Приехал я к товарищу и вышли мы в праздник прогуляться по базару. Было нас человека 4 или 5, в формах. Идем, смотрим -- впереди куча народа на улице, парубки, мужики... Все на нас смотрят...

Студентам стало неловко, тем более, что они не знали, каково настроение этой, видимо интересующейся ими толпы. Но когда они подошли ближе, из толпы выступило несколько парней, сняли шапки, а один выступил вперед и, указывая на них толпе, сказал:

-- От наши защитники йдуть...

-- Ужасно неловко, -- искренно прибавил студент. Я посмотрел на него. Юноша с довольно приятным, весьма обыкновенным лицом; я заметил, что усики его тщательно подвиты, мундирчик сидит аккуратно, фуражка немного на офицерский лад. Одним словом -- обычная студенческая фигура, вероятно хороший товарищ. Если ему удастся кончить, он станет приличным "кандидатом на суд. должности", понемногу втянется в служебную лямку и может быть будет даже прокурором. А может, конечно, и не будет. Во всяком случае теперь он втянут в вихрь уже стихийного движения, выкидывается вместе с товарищами из университета, опять вступает в него, стремясь все таки прибиться к берегу (диплому) и не изменить "товариществу". И со всем этим, с чистеньким мундирчиком и с подвитыми усиками, -- он попадает "в защитники народа" и дает материал для создания мистической легендарной фигуры фантастического "студента", озирающего уже угнетенные, голодающие, исстрадавшиеся поля, хутора, деревеньки -- каким-то магическим взглядом.

Правительство тоже верит в исключительную силу и злокозненность этой фигуры, забывая, что опасен не этот студент и даже не те студенты, что печатают прокламации, а та среда, которая преломляет эти реальные образы до размеров, перерастающих горы: а эта среда -- действительные бедствия народа, полный застой во всех областях жизни, бессилие правительства двинуть вперед какую бы то ни было сторону жизни, начиная от школы и кончая земельным вопросом; страшны -- отчаяние, неверие в организацию государства и неосмысленные, но законные стремления к лучшему...

И вот, появились "прокламации"... По "шляхам", начинавшим просыхать после бесснежной зимы, ранним утром проезжающие на базары мужики увидели разбросанные там и сям какие-то бумажки. Чтобы их не унесло ветром, они, говорят, были тщательно придавлены то камешком, то грудкой земли... Мужики подымали бумажки и ехали дальше.

Характерно: говорят, ни одного экземпляра не было представлено в полицию. Народ жадно схватил и проглотил эти подметные листки, говорившие о какой-то таинственной подметной правде, которую надо скрыть от господ и начальства. П. П. Старицкий {П. П. Старицкий -- председатель полтавской уездной земской управы.} рассказывал мне, что в уездную управу приходил по делу богатый козак, крупный землевладелец Полт. уезда, живущий не далеко от деревни Лисичей. Он богат, дает в ссуду деньги (за хорошие проценты), семена, раздает в аренду землю мужикам. Одним словом, -- это известный "благодетель" деревни, не пан и не мужик, богач -- близко стоящий к массе. В поисках за таинственными бумажками, исправник счел нужным обратиться к нему. Козак - богатырь позвал мужика из Лисичей, у которого, как он слышал был листок. Однако мужик ответил, что у него "бумажки нема".

-- Ну, як у вас для мене нема бумажки, то и у меня для вас нема ни земли, ни зерна, нiчого...

Мужик почесался, но обещал достать, под давлением этой тяжелой угрозы. И действительно достал. В "бумажке" говорилось о том, что землю захватили паны, та богаi мужики, та попы (что-то в этом роде). Когда козак этот стал говорить с некоторыми мужиками, что, дескать, вот тут говорится не только про панiв, та богатiх мужикiв, а еще и про батюшок, духовных отцов, а это грех, -- то, по его словам, один из наивных собеседников ответил:

-- Э, Ив. Григорьевич (кажется так), -- та ей богу, таки-ж сукини дiти, хоч-бы й попи.

Приговор радикальный, резюмировавший горькую философию народа относительно командующих классов {Против этих строк на полях дневника написано: "10 л. назад "прокл. к голод." Какая разница"! В. Г. имеет здесь в виду прокламации 1892 г. к голодающим крестьянам Поволжья. Прокламации эти рассылавшиеся по почте и навлекавшие на получателей большие неприятности, встречались крестьянами крайне враждебно. (См. об этом очерки "Земли! Земли!", гл. I и II).}.

В Лисичей живет тоже опальный студент Алексенко.

Козак, не называя прямо, намекал все таки, что он причастен к распространению прокламаций. У Алексенка произвели обыск, ничего не обнаруживший. Говорят, однако, что, когда захотели произвести обыск у его знакомых мужиков, -- толпа воспротивилась, не дали понятых, не позволили идти сотским и десятским и не дали арестовать заподозренных.

Через несколько дней ко мне пришел юноша-студент, с большими печальными глазами, нервным лицом, немного как будто испуганный. Он отрекомендовался Алексенком, сказал, что он тот самый, у которого был обыск. Кто-то из общих знакомых передал ему, что молва обвиняет его в распространении прокламаций, и его это обеспокоило. Зная, что я живу в доме председателя управы, он пришел просить меня узнать, что именно говорил в управе козак из под Лисичего. Я узнал: козак не называл, но намекал. Я спросил у студента откровенно и между нами: было-ли что нибудь с его стороны. Он ответил, как я уверен, совершенно искренно, что никаких прокламаций он не разбрасывал и все его отношения ограничивались знакомством с сверстниками и тем, что он давал им легальные книги...

И вот -- еще один "защитник", еще одна легендарная фигура. Теперь он арестован и говорят, совершенноподавлен неожидано выпавшей на его долю ролью. Перед самый арестом он, говорят, ходил по знакомым, с тревожным и страдающим видом, говорил о том, что надо удержать мужиков, рассказать, как усмиряют бунты в других местах. Теперь, говорят, он уже в остром бреду...

Совсем на-днях мне, наконец, показали и один экземпляр прокламации. Это просто перевод на малороссийский язык одной из прокламаций к рабочим. Подписана "малороссами социалистами-революционерами". Говорится о том, что и после освобождения нет воли, что царь окружен господами, что все непорядки можно прекратить только тогда, когда народ завоюет право собираться для обсуждения своих нужд, писать правду и т. д. В конце призыв: "давайте-ж братцi, силою добувати собi волю". Народ приглашается поддержать крик, "раздающийся по всем городам России: "долой самодержавие, да здравствует езобода".

Прокламация, очевидно, составлена в обычных, рутинных уже для этой литературы формулах. Составители, вероятно, придавали ей значение не прямого призыва, а так сказать установления необходимости борьбы... Форма очень неосторожная в обращении к крестьянству, которое не понимает этих тонкостей. "Сылою то и сылою"... Мужик понимает это просто, непосредственно, сейчас...

Не думаю, чтобы эти прокламации (была еще другая,-- целая книжечка, кончающаяся еще решительнее) оказали решительное действие. Первой причиной возникших бунтов нужно считать, конечно, общую земельную нужду, а в некоторых местах и прямо голод {Речь идет об аграрных волнениях в Полтавск. и Харьк. губ. весной 1902 г.}. Продовольствие взято у земства, а г. г. земские начальники ведут его по лукояновски. Передают о случаях поразительной небрежности в этом отношении. Народ не видит выхода вообще, а тут еще тяжкая весна. Затем, несомненно -- глубоко укоренилось полное недоверие к правительству и безнадежность; при этом -- вечная мужицкая уверенность, что земля должна принадлежать трудящимся (остаток реальной старины), не смягчаемая никакими перспективами хотя бы на частичное улучшение своей судьбы, в виде хотя-бы частичных аграрных реформ. И уже на эту почву попадают отголоски суетни и шума в городах, попытки борьбы рабочих и -- фантастическая фигура "студента" рисуется на заволакивающемся тучами горизонте {В этом месте на полях рукописи надпись: "Павловских штундистов при мне тоже называли "студентами".}...