Дневник (1898-1903) - 39

5 мая

Сегодня в "Правит. Вестнике" об'явлено о приостановке "Р. Бог." на 3 месяца. Вчера около 2 часов я послал с комисионером письмо Соловьеву (3 мая он опять вызвал меня и потребовал ускорения ответа), и значит все формальности приостановки были слажены в течении некольких часов.

Письмо наше было следующего содержания:

М. Г. Михаил Петрович.

По обсуждении с моими товарищами вопроса, который служил предметом моих с В. Пр-ом об'яснений, мы пришли к заключению, которое я имею честь представить, извиняясь, что по нездоровию вынужден сделать это письменно.

Мы видим себя в положении совершенно безвыходном. В первой редакции пред'явленных мне В. Пр-вом замечаний было сказано, что из статьи "Р. Бог." видно, будто, "форма правления 1772 г." утверждена сеймовым уставом, что составляет искажение истины". На это я имел честь представить В. Пр-ву точную выписку из сеймового устава. Вслед за этим мне было заявлено, что искажение нами истины усматривается уже в утверждении, что "Форма Правл." подтверждена в целом об'еме", тогда, как "могла идти речь лишь о правах созвания сейма, законодательного почина и утверждения законопроектов". Но и это измененное обвинение вызвано очевидным недоразумением, т. как в нашей статье мы и говорили лишь об этих предметах (разве не ясно, что сеймовым уставом подтверждаются именно статьи, касающиеся сейма, законодательного почина и т. п). Что мы действительно не имели в виду касаться так называемого "финл. вопроса" в полном его об'еме, Ваше Пр-во усмотрите хотя-бы из следующего: в "Моск. Вед." (от 2 марта, No 60) приведен полный текст всеподданнейшего представления финл-го сената. В нем, между прочим, есть указание на то, что Импер. Алекс. I, открыл сейм в Борго следующими словами: "J'ai promis de maintenir votre constitution et vos lois fondemantales".... {Я обещал сохранить вашу конституцию и ваши основные законы.} И далее, между прочим: "надеемся мы, что довольно утвердили на всегдашние времена данное нами обещание о святом сохранении особенной конституции края сего". Этой цитаты В. Пр-во в нашей статье не найдете и именно потому, что мы не имели в виду касаться в ней вопросов сложных, возбуждающих какие бы то ни было споры.

Вместе со всею русскою печатью мы подчинены ценз. уставу, который предписывает нам в тех или иных случаях, чего мы касаться не в праве. И мы нередко н_е г_о_в_о_р_и_м того, что в другое время признается совершенно дозволительным. Но несомненное право всякого писателя самому выбирать предметы, о которых он намерен говорить в этих дозволенных пределах. Наша статья не только формально, но и по существу ничего противуцензурного не представляет. Я с удовольствием услышал вчера от В. Пр-ва, что и вы лично не видите в ней ничего, обращающего внимания с общецензурной точки зрения, и мы не видим в какой форме мы могли бы сделать заявление, требуемое В. Пр-вом. В рамках себе поставленных нам сказать более нечего, так же, как нечего и опровергнуть. Прошу принять" и прочее...

Приостановка на 3 месяца, хотя и доставляет нам не мало хлопот, но все же устранила более серьезные опасения 8 месяцев, не говоря уже о полном запрещении,-- это было бы крушение не только для журнала, но и для нас лично, так как до сих пор на журнале очень много долгов.

Я пережил очень тревожное время и пришлось крепко подумать о "способах удовлетворения" подписчиков и кредиторов. "Положение русского издания", зависимое, необеспеченное, подверженное случайностям полного произвола, коснулось меня лично очень осязательно и реально. В пределах обычных вероятностей -- журнал стоит изрядно: последний год он уже окупает расходы; следующие годы должны давать избыток на уплату долгов за предыдущие годы. Тревожное время самой трудной борьбы -- назади. Но... нужно еще лет 5--10, чтобы совсем покончить с наследием прошлого. А до тех пор -- один почерк пера может уничтожить результат всей нашей работы и каждый из нас рискует очутиться с долгами уничтоженного журнала, которые тогда станут нашими личными долгами. По условиям экономической стороны ведения дела -- такими ответственными лицами в данное время явились-бы я и Михайловский.