30 апр.
Вчера опять пришлось об'ясняться с М. П. Соловьевым. Оказывается, что ген. Бобриков вступил с нами в полемику....
"Указанная в записке редактора надпись под Сеймовым уставом 1869 года не заслуживает в данном случае внимания, -- пишет финл. ген.-губернатор,-- так как ею подтверждались, по исследованиям таких знатоков дела, как ст. секретарь Манассеин и Фриш, {Э. В. Фриш, бывш. товарищ мин. юстиции, позднее председатель Госуд. Совета.} личные Его Вел. права лишь по отношению исключительно к сеймовым распорядкам. И действительно, прямой смысл этой надписи не дает оснований к выводу, что "форма" и "акт" были когда либо утверждены, как цельные законодательные акты. В данном случае могла идти речь лишь о правах созвания сейма, законодательного почина и утверждения законопроектов, но отнюдь не о цельном составе этих законов. Нельзя допустить и мысли, чтобы наши Государи утверждали какие либо законы не непосредственно собственноручной подписью на подлинном тексте, а какими то намеками, к тому-же по другому делу"...
Этот документ показывает только, что ген. Бобрикову хочется во что-бы то ни стало добиться кары для "Русск. Бог." или нашей покаянной заметки (последнего еще более). В нашей статье, разумеется и говорилось только о "правах созвания сейма, законодательной инициативе и утверждении законопроектов". Форма правления 1772 г. заключает в себе еще отречение и чуть не проклятия самодержавию вообще, затем постановляет, что вел. кн. Финляндский должен быть лютеранином и т. д. Бумага ген. Бобрикова составлена сознательно и заведомо облыжно: не имея возможности поддерживать первое свое обвинение (даже Соловьев, как мне передавал человек вполне достойный, прочитав мое первое письмо, сказал: "однако, как Бобриков проврался"),-- теперь ставит просто небывалое обвинение.
Это вызвало новую переписку. На следующий день мы с Н. Ф. Анненским составили следующую эпистолу:
М. Г. Михаил Петрович.
В ст. "Финл. дела" (3 кн. "Р. Бог.") и именно в той ее части, которая вызывает замечания, мне Вашим Пр-вом сообщенные, говорилось о некоторых особенностях законодательного механизма Финляндии ("сейм не обсуждает только законы, но облечен и изв. законодат. властию"). Только в этих пределах мы и касались, в ряду других узаконений, и формы правл. 1772 г., п_о_д_т_в_е_р_ж_д_е_н_н_о_й сеймов. уставом именно в тех частях, на которые указывается в замечаниях. Нигде в нашей статье мы не касались вопроса об у_т_в_е_р_ж_д_е_н_и_и "Формы Правления, как цельного законодат. акта". Самый вопрос чрезвычайно сложный, имеет за собой целую историю: одни из статей выпадали сами собою, другие были отменяемы или изменяемы последующими законодат. актами, наконец третьи "подтверждались" прямо или косвенно. К числу именно этих, прямо подтвержденных частей, причисляются и в сообщенных Вашим Пр-вом замечаниях права "по созванию сейма, законодат. почину и утверждению законопроэктов". Ни о чем другом в нашей статье и не говорилось. По самому характеру статьи (хроника) автор не касался вопросов сложных, ограничиваясь строго-фактическим изложением моментов бесспорных. Так как речь шла именно "лишь о правах созвания сейма, законодат. почина и утверждения законопроектов", которые признаются подтвержденными и в замечаниях, -- то никаких фактических погрешностей в статье я отыскать не могу, а никаких суждений и выводов она не заключала".
В 2 часа я отдал этот ответ,-- причем Соловьев удивил меня: прочитав, он сказал: ну вот, напишите это в журнале, больше ничего не требуется. Я был совершенно поражен: очевидно, нач. Гл. Управления по делам печати совершенно не понимает сущности вопроса, из за которого грозит закрытием журналу. Никто и никогда не требовал, чтобы "вел. кн. Финлядский" принял лютеранство, и если теперь Финляндия волнуется и протестует, то лишь из-за нарушения основных законов о законодат. инициативе сейма. "Государь не может ввести нового закона ниже старого уничтожить -- без согласия сейма",-- вот из за чего поднял бурю Бобриков. Русский журнал, благодаря отчасти недосмотру цензуры, -- позволил себе указать на факт существования конституц. закона, ныне нарушенного. Финляндские газеты подхватили статью.
-- Ваша статья производит смуту в Финляндии, -- говорил мне Соловьев со слов ген. Бобрикова.
-- Позволю себе сомневаться в таком значении статьи,-- ответил я. -- А если финляндские газеты указывают на эту статью как на доказательство, что не вся русская печать проникнута недоброжелательством и тенденциозностию по отношению к Финляндии,-- то позвольте мне лично считать это ни мало не противным патриотизму. Да, не вся русская печать разделяет настроение "Моск. Вед." и "Света", и я считаю полезным, чтобы это знали и в Финляндии,-- полезным, даже с патриотической точки зрения. Курьезно, что вся эта история поднялась лишь из за того, что мы позволили себе не исказить всем известных фактов. Во всяком случае, самое "страшное" в статье, это указание на права сейма, несомненно подтвержденные сеймов. уставом. И вот теперь нам предлагают еще раз повторить это. Я растерялся.
-- Предложение Вашего Пр-ва застигает меня врасплох. Я должен посоветоваться с товарищами.
-- Хорошо. Я жду выхода книжки!-- Это было сказано тоном, в каком он не говорил раннее (кроме самого начала переговоров). Чиновный нахал почувствовал, что я несколько сбит с толку. "Я завтра сделаю доклад, журнал закроют... Теперь финляндские дела очень обострены. Вот вы увидите"".. И в виде исхода,-- скажите только то, что вы написали в вашей записке. Я не счел себя в праве решить судьбу журнала без товарищей. Требование опровержения прямо невозможно, и все с этим были согласны. Но оговорка,-- что мы говорили лишь о том-то (что и верно)... как ни хотелось мне решительно отказаться и от этого,-- я не знал, что скажут товарищи и положение было слишком серьезно. Я ушел отчасти недовольный (осадок на душе отвратительный), отчасти довольный -- мы могли выпустить еще одну книжку.
Два интересных эпизода. Когда вчера я явился к Соловьеву, он поздоровавшись и указывая стул, начал так:
-- Я очень рад видеть вас, В. Г.,-- но признаюсь несколько удивлен, что вижу именно вас...
-- Почему это В. Пр-во?
-- Повестка послана вашему редактору.
-- Т.-е. офиц. редактору П. В. Быкову. Его нет в городе.
-- У вас есть другой редактор {С. Попов.}.
-- Тот совсем не живет в Петербурге. Вообще, фактически журнал ведется нами, издателями.
-- Все таки, как же это... Нужно-же исполнять закон.
Я увидел, что он начинает игру, в которой вся сила на его стороне, и потому решил идти на пролом.
-- Вашему Пр-ву известно, что мы 2 раза просили, об утверждении редакторами нас, издателей.
-- И вам отказали.
-- Долже-ли я понимать теперешний разговор, как указание, что нам пора возобновить ходатайство?
-- Вы получите опять отказ.
-- В таком случае Вашему Пр-ву придется примириться с необходимостью и впредь вести все разговоры по редакции именно со мною. У меня нет охоты играть в прятки. Вам хорошо известно, что у нас, как у большинства органов печати, официальные редакторы фикция. П. В. Быков просто напросто не мог бы сказать вам ни слова но существу вопроса. Вы можете закрыть журнал по тому или по другому поводу, но повторяю, -- пока мы существуем, фактическая редакция в руках Н. К. Михайловского и моих.
Он проворчал что-то невнятное и больше этот разговор уже не возобновлялся {Интересно, что впоследствии он вызвал для об'яснений уже прямо меня. "Нач. Гл. Упр. по д. печати просит издателя ж. "Р. Б.", В. Г. Короленко" и т. д. (Прим. В. Г.)}.
Затем в разговоре мне пришлось упомянуть о "различии в мнениях". "Надеюсь Ваше Пр-во не полагаете, что возможно привести печать к единообразию мнений".
-- Напрасно вы так думаете! Именно в этом наша задача. Истина одна.
Я только пожал плечами.
-- Истина одна,-- но можно-ли ее предписывать циркулярами!..
Свободное копирование
