Дневник (1898-1903) - 40

24 июля (Растяпино)[1]

Я так много пропустил событий, что теперь не надеюсь восстановить все происшедшее за это время. Студенческие беспорядки то вспыхивали, то угасали в разных местах. Горемыкин и Боголепов с "правит. сообщением" поддели ген. Ванновского. Потом 25 мая появилось вдруг для всех неожиданно новое правительственное сообщение. Обиженный Ванновский успел настоять: приняли и его доклад, и на его основании, опять в "Правит. В-ке", напечатали своего рода меморандум, значительно противоречивший старому. Там виновны были одни студенты и отчасти потакавшие профессора. Здесь,-- кроме "наставников", в виноватых очутилось еще и общество, которое предпринимало неуместные шаги (намек на проекты ходатайств и ходатайство "матерей", которое, говорят, было подано государыне?), и затем... высшая полиция и высшее учебное начальство, и также высшие представители учебной администрации, не умевшие приобрести авторитет в глазах молодежи. Все были удивлены этим новым инцидентом по раз уже казалось бы поконченному вопросу. Признано и "оскорбление студентов" со стороны полиции... Вскоре из общего недоумения стала явно выделяться нота оптимизма: "а! досталось таки и Горемыкину и Боголепову, и градоначальнику, и Сергеевичу"... Обыватель не ставил в счет оригинальную головомойку "обществу" и т. д. Это в привычку! Зато досталось и высшим. Русский человек доволен. Настала очередь обидеться министрам. Говорили, будто Горемыкин хотел, подавать в отставку. Но... все уладилось. Это не Европа. Можно переждать и опять устроить новый сюрприз с новыми "сообщениями"... Все это в порядке вещей.

Как бы то ни было, вскоре из тумана выплыло еще одно: кары уменьшили, число исключенных сокращено значительно. Из тюрем выпущены почти все, даже члены центр. студенческих кружков. Один из них прожил у меня дня 3. Он говорил, что Шмаков, освобождая их, не скрывал своего неудовольствия и недоумения. Рассказывали также (достоверно), что по поводу нескольких освобождений были столкновения у жандармских властей с председателем судебной палаты...

Очень характерный анекдот. Рассказывают, что, когда нервность молодежи достигла крайней степени, начинались голодовки и т. д.,-- Шмаков говорил, потирая руки:

-- Ну вот, вот! Еще два-три года и мы будем, наконец, иметь "настоящих"... А то!

Действительно, "политической" полиции в России становилось скучно: суммы тратятся прежние, а в "заговоры" никто не верит. И вот начинает расти настоящее озлобление. А тут проявляются признаки рабочего движения. Полиция устроила огромную бойню за Шлиссельбургской заставой, судебная палата, под председательством Дидерихса (?), незаконно удалила из зала даже родных подсудимых и покрыла действия полиции безгласным приговором {Речь идет о суде над рабочими фабрики Паля и Максвеля в апреле 1899 г.}... Есть от чего потирать руки...

За этот же период времени случились некоторые новости в журнальном мире. От "Нов. Вр." откололась часть сотрудников и образовала газету "Россия". В корню Амфитеатров, бойкий фельетонист, заявивший, что теперь он будет писать в другом духе. И тотчас-же между "Нов. Вр." и "Россией" загорелась полемика довольно яростного свойства.

Суд чести Союза Писателей постановил приговор по делу Суворина. Осудив "приемы" его, признав, что он действовал без достаточного сознания нравственной ответственности, которая лежала на нем в виду обстоятельств вопроса, что он взвалил всю вину на студентов, тогда, как сам должен признать, что в деле есть и другие виновники,-- Суд чести, однако, не счел возможным квалифицировать его поступок, как явно бесчестный, который мог-бы быть поставлен на ряду с такими поступками, как шантаж и плагиат,-- упоминаемые в 30 ст. устава Союза.

Определение писал я. Приговор единогласный (Фаминцын, {А. С. Фаминцын, академик, ботаник.} Арсеньев, Мушкетов, {И. В. Мушкетов, профес. горного института.} Манассеин {В. А. Манассеин, врач и публицист.} Анненский, Спасович {В. Д. Спасович, известн. юрист и писатель.}, Короленко). По этому поводу было много шуму, будет осенью еще больше. Суворин, (представивший длинное, бессвязное, в общем совершенно бестолковое об'яснение, кое-где лишь указывающее на действительные промахи обвинявшего комитета),-- очень волновался и накануне прислал письмо на имя Арсеньева, в котором просил ускорить сообщение приговора, так как ему чрезвычайно тяжело ожидание. Приговор был готов и послан ему в тот же день. Многие ждали, что суд чести осудит Суворина. "Если не за это одно, то за все вообще". Мы строго держались в пределах только данного обвинения, и по совести я считаю приговор справедливым. В данном деле у Суворина не было безчестных побуждений: он полагал, что исполняет задачу ментора. Но у него давно уже нравственная и цивическая глухота и слепота, давно его перо грязно, слог распущен, мысль из'едена неискренней эквилибристикой... Амфитеатров, об'являя о новом курсе своем, написал: "много значит, в каком органе пишешь". Он хотел этим извинить свою недавнюю "манеру", явно осужденную общественным мнением по адресу Суворина. Но и Суворин мог-бы сказать тоже: "ах, мне столько времени пришлось издавать это "Нов. Время". Чехов, рассказывал мне, что Суворин иногда рвал на себе волосы, читая собственную газету.

Все эти приемы в "маленьких письмах" мы и отметили и осудили. Но мы считали неуместным и опасным становиться судьями всего, что носит характер "мнений" и "направления". С этим нужно бороться не приговорами. А от нас именно этого и ждали {Приговор суда чести по делу Суворина вызвал большое неудовольствие в некоторых кружках интеллигенции. В. Г. Короленко и Н. Ф. Анненский получили ряд писем с выражением осуждения по поводу их участия в этом приговоре. Между прочим, они получили протест из Н.-Новгорода за 80-ю подписями, в котором им рекомендовалось совершенно отказаться после этого от общественной деятельности. По поводу этого протеста В. Г. писал своей нижегородской знакомой М. П. Подсосовой: ...можно возмущаться теми или другими мнениями писателя, можно протестовать против них, н_о с_у_д_и_т_ь з_а н_и_х н_е_л_ь_з_я. Это -- азбука свободы слова и печати, которая к сожалению, еще незнакома многим не в одном Нижнем. Одно дело -- журнальная статья, другое дело -- приговор того или иного суда. Я могу бороться с мнением, но буду против его "осуждения" судом и даже самой отдачи под суд. Публику и меня личио, и всех нас глубоко возмутило "мнение" Суворина о том, что государству ничего не стоит выкинуть десятки тысяч молодежи. Арсеньев заклеймил это мнение в печати, мою статью по этому поводу задержала цензура. Но оба мы полагаем, что даже с такими мнениями нужно бороться не приговорами суда. Поэтому мы сразу поставили принцип: мнения Суворина нашему суждению не подлежат. Между тем мы знали, что именно, "мнения" гл. образом возмущали большинство. Мы знали, что осудив лишь некоторые п_р_и_е_м_ы Суворина,-- мы не удовлетворим ни Суворина, ни очень многих в обществе. Но мы думали не о Суворине и не о большинстве, а о необходимости полной справедливости суда и о некоторых "началах", которые по нашему мнению важнее всяких Сувориных. И если бы пришлось такое-же дело судить вторично, и если бы протестовали не 88, а 88880 человек, мы все таки "имели бы гражданское мужество" сказать то-же". ("Письма", т. VI).}.