14 апр. 99
Любопытная подробность того-же инцидента: в четверг и пятницу М. П. Соловьев грозил закрытием журнала, в четверг и пятницу-же, 8--9 апр. в NoNo 93 и 94 газеты "Свет" появились передовые статьи, направленные против той-же статьи "Русского Богатства". Я читал только вторую. Начинается она так: "Не ограничиваясь извращенным толкованием значения "формы правления", автор статьи "Русского Богатства"... и т. д. Это начало с придаточного предложения, одинаково понятно, как п_р_о_д_о_л_ж_е_н_и_е передовой статьи в газете Виссариона Комарова и как продолжение Бобриковской бумаги в Гл. Управление по делам печати, которая начиналась с "формы правления". Уже давно говорят, что статьи в "Свете" или прямо сочиняются или, во всяком случае вдохновляются в канцелярии финляндского ген.-губернатора. Интересно, что именно "Свет" и "Моск. Вед." доставили русской печати сведения о депутациях финляндцев, о петиции их, и т. д. {Речь идет о депутациях от Сената, Сейма и общин Финляндии, являвшихся в Петербург с целью добиться отмены "положений" 3-го февраля. Депутация эта царем принята не была и вернулась ни с чем. После этого Гельсингфорс облекся в траур.}, сведения, которые не могли бы пройти ни в каком другом органе и которые в перепечатках из "Света", обошли всю русскую прессу. Мы заимствовали их оттуда-же,-- причем, конечно, отбросили лишь ругательства, пришитые механически к фактическим описаниям. Понятно, что ген. Бобрикову трудно было возражать что нибудь против этой части статьи, которая вся составлена из материала, выдержавшего его благословение. В доносительной статье это сделать гораздо легче, чем в оффициальной бумаге. И действительно статья заключает комментарии, в роде следующих: Автор "удивляется, что законопроект воинского устава для Финляндии вырабатывался в русском главном штабе" (никакого удивления в статье, замечу, не было). Он как-бы ужасается (!) также тому, что новый закон должен иметь результатом "ликвидацию самостоятельной финской армии"... (опять никакого ужаса не было, а лишь сообщался факт). Затем автор позволил себе, говоря о назначении ген. Бобрикова, слово "обвинительная" поставить в кавычках. "В общем-же выводе,-- заканчивается эта интересная статья,-- скажем лишь одно: все наши вышеприведенные об'яснения отнюдь не адресованы ни [к] г. О. Б. А. {О. Б. А. (т. е. "Оба") общий псевдоним В. Г. Короленко и Н. Ф. Анненского. Этим псевдонимом подписывались заметки (обычно в отделе хроники внутрен. жизни), темы которых обсуждались ими сообща. Писались-же заметки одним из авторов вполне самостоятельно.} ни к ред. "Русского Богатства" в лице господ В. Г. Короленко и Н. К. Михайловского, ни тем менее к их оракулам и источникам -- финляндским историкам, публицистам и сочинителям конституций: этих господ, всех вместе взятых, переубедить невозможно путем печатного слова. Их убедят разве только правительственные акты и распоряжения"... Намек достаточно ясный. Писано 9-го, а 10-го должен был состояться доклад министру... Вероятно В. В. Комаров будет даже несколько удивлен: пока правительственного распоряжения не последовало. А впрочем... все это, конечно, отразится на нас сильно. И подумать, что всю эту "политику" держит в руках В. В. Комаров, уличенный в глазах всех беспристрастных людей в подкупности!..
Кроме нас, донос Комарова касается еще бедного "Журнала для всех", который "за непомерно дешевую цену 1 рубля в год", угощает читателей тоже вредными сведениями о государственном устройстве Финляндии...
О, российская политика!
Вечером узнал, что нас начал обстреливать и Мессарош в "Моск. Вед.". Мессарош теперь человек знаменитый, даже не человек, а знамя: в Финляндии он подвергся преследованиям, о которых в том же "Свете" сообщалось не без злорадства.
"Некий г. Бранд (писали в "Свете"), вновь назначенный цензором из гор. Таммерфорса в гор. Выборг, вместо уволенного отставного майора Франкмхаузена, п_о_п_а_л_с_я, по словам газет, в в_о_р_о_в_с_т_в_е; он извлек из ошибочно засланного к нему и адресованного однофамильцу денежного письма 150 марок, а самое письмо отослал по назначению. При обыске у Бранда нашли рекомендательную карточку П. И. Мессароша, адресованную помощнику нач. финляндского жанд. управления в гор. Выборге, ротмистру Габеру фон-Грейфенфельсу, с просьбою оказать подателю всевозможное содействие". ("Свет", перепечатано в "С. Отеч." 8 и 10 марта NoNo 64 и 66).
Таким образом, началось уже "обрусение" края. Мессарош, человек с весьма сомнительным прошлым, уже стал "пружиной" в финляндской обрусительной машине, и подбирает себе под стать "благонадежные" элементы. Литератор рекомендует жандарму благонадежного человека, а благонадежный человек прямо принимается красть вложения чужих писем (в Финляндии деньги пересылаются просто в зак. письмах). Это прообраз целой системы, которая отныне водворяется в Финляндии. У нас, конечно, г. Бранд стал бы прямо неприкосновенным лицом, но в Финляндии нравы прессы, а отчасти и цензуры еще не подверглись коренному обрусению, поэтому и проделка Бранда, и рекомендация Мессароша стали всем известны, и Мессарош подвергся бойкоту: его гнали с квартир, из меблир. комнат, ему не подавали есть в ресторанах. Дошло до того, что ночевать ему пришлось в казармах.
"Моск. Вед." и "Свет" громят финляндцев, а г. Мессарош стал человеком-знаменем...
С тех пор, как началась новая эра, в Финляндии уже закрыты или приостановлены 4 газеты: прекращен выход "Oestra Finland" (в Выборге, куда цензором рекомендован благонадежный Бранд). В конце марта, по сообщению "Нов. Времени",-- ген.-губернатор "вынужден был" (какое сочувствие к бедному ген.-губернатору!) на днях приостановить две газеты "Nya Pressen" и "Aftonposten" -- на месяц (по сообщению той-же газеты, редакторам тотчас-же были устроены овации: певческие общества пели под окнами, в присутствии огромной толпы, из провинции получена масса приветствий). Газете "Vaort Land" об'явлено первое предостережение...
Можно было бы подумать, что кары эти -- вызваны экстренным положением Финляндии. Но и другие области России видят то же в небывалом изобилии. Между прочим, Варшавский ген.-губернатор 27 марта оштрафовал на 300 руб. редактора газеты "Kuryer Warszawski" (на основании утвержд. 20 сент. 1876 г. положения о Комитете по делам Царства Польского) за то, что тот отказался, принять пожертвование в 3 руб. в пользу голодающих русских крестьян {"Сын Отеч.", No 90, -- 1899 г. Перепечатка из "Варшавского Дневника". (Прим. В. Г.).}. Выходка редактора -- глупая, но и кара неумная, так как участие в той или иной форме; в пожертвованиях должно быть только добровольное.
Это окраины. В России за это время:
20-го февраля 1899 года. В виду вредного направления журнала "Вестник Европы", проявлявшегося неоднократно в статьях этого журнала касающихся правительственных мероприятий в Финляндии, особенно-же в статье Мехелина -- "Новая книга г. Еленева и поправки к ней", напечатанной в No 12 за 1898 год, и в статье "Из общественной хроники" -- в No 2 текущего года, министр внутренних дел, на основании ст. 144 уст. о цензуре и печати, Св. Зак. т. XIV (изд. 1890 г.) определил: об'явить журналу "Вестник Европы" второе предостережение, в лице издателя-редактора действительного статского советника Михаила Стасюлевича.
14 марта, на основании ст. 178 Уст. о ценз, и печ., св. зак., т. XIV (изд. 1890 г.) министр внутренних дел о_п_р_е_д_е_л_и_л: воспретить розничную продажу нумеров газеты "Приазовский Край".
18 марта, на основ. ст. 155 -- прекращено печатание частных об'явлений в газ. "Народ".
27 марта на основании опять ст. 178,-- газете "Народ" воспрещена розничная продажа.
27 марта, "в виду допущенного газетой "Киевлянин" (бесцензурное провинц. издание) нарушения распоряжений министра вн. дел от 22 окт. 1897 г.", на основании опять 178 ст. -- воспрещена розничная продажа.
29 марта.
Распоряжение министра внутренних дел.
29-го марта 1899 года.
В виду вредного направления газеты "Сын Отечества", выразившегося с особою резкостью в статье "Женский вопрос", помещенной в No 84 этого издания, министр внутренних дел, на основании ст. 144 Уст. о ценз, и печ. (изд. 1890 г.), определил об'явить газете "Сын Отечества" первое предостережение.
3 апреля:
В виду нарушения газетою "Биржевые Ведомости" распоряжения Главного Управления по делам печати от 17-го марта 1899 г., допущенного в передовой статье No 91 этого издания, министр внутренних дел, на основании ст. 144 уст. о ценз. и печ., о_п_р_е_д_е_л_и_л: об'явить газете "Биржевые Ведомости" т_р_е_т_ь_е предостережение, в лице издателя ее Станислава Проппера и редактора Иеронима Ясинского, с приостановлением газеты на д_в_а м_е_с_я_ц_а.
Предостережение "Биржев. Ведомостям" находится в связи с студенческими беспорядками. В статье "Что делает доброта" газета прославляла плоды "доброты государя" в то самое время, когда студенческое движение было уже об'явлено в правит. распоряжении движением чисто политическим и молодежь сотнями сажалась в тюрьмы и высылалась. В это именно время какой-то "певец зимой погоды летней" -- решился выступить с восторгами по поводу доброты и ее чудесных результатов, яко-бы сказавшихся в этом деле.
И претерпел, подобно известному щедринскому герою, излишне возлюбившему начальство... {Разрешено 18 Апр. Есть слух, что статья в "Биржев. Ведомостях", послужившая поводом к запрещению, доставлена С. Ю. Витте! -- Характерно: в первом-же No "Биржевых Ведомостей", вышедшем 18 апреля в 1 день Пасхи, имеется грубая "благодарность" помиловавшему газету начальству: И. И. Ясинский печатает целый фельетон, посвященный книге М. П. Соловьева "По св. земле", вышедшей в 1897 году! Теперь, через 2 года посредственная книжонка расхваливается на все лады: "высокое настроение", "об'ективная художественность", "язык благородный", "краски ярки и гармоничны" ... ("Биржев. Вед.", 18 апр. 1899, No 93). Обнаженное холопство перестает даже казаться чем-то необычным! (Прим. В. Г.).}
В студенческом движении за то время, как я не записывал в дневнике, произошли многие события и крупные перемены. После 20 февраля молодежь употребляла, видимо, все усилия, чтобы удержаться от всяких волнений. Разумеется, были среди нее горячие головы, сразу не доверявшие "миссии ген. Ванновского", но большинство и в том числе элементы организующие -- хотели удержаться. В Петербурге начались лекции. Но в самом начале сделана крупная ошибка, которой воспользовалась высшая администрация. Миссию Ванновского ограничили Петербургом, а поддержание внутреннего порядка в заведениях предоставили учебному начальству. В Петербурге все пошло довольно гладко. Между прочим, в газете "Право" появилась статья К. К. Арсеньева, указывавшая на то, что раз начато "расследование", то необходимо вернуть пострадавших уже и наказанных без всякого расследования, по решению администрации, которая явилась таким образом судьей в собственном деле. Высланных действительно вернули, ограничившись карцером и тому подобными взысканиями. Но в то-же время в других городах продолжались массовые высылки и аресты. Особенно в Варшаве, где незадолго перед тем часть студентов устроила демонстративные похороны товарищу, замученному "административно" долгим содержанием в цитадели, и в Киеве, где в декабре происходили внутренние волнения по поводу адресов к открытию памятников Муравьеву и Мицкевичу. В среде студенчества оказалась партия "националистов", которые посылали адрес Муравьевскому празднеству и протестовали против приветствия полякам при открытии памятника Мицкевичу. Хотя и в этой оценке Муравьева и Мицкевича ничего, повидимому, угрожающего "устоям существующего строя" не заключалась, но администрация воспользовалась этим случаем, чтобы придать массовым репрессиям видимость борьбы с крамолой. Дело было в декабре, а аресты совпали с беспорядками в Петербурге и их откликом в Киеве. Тогда, конечно, молодежь об'яснила эти репрессии, как наказание за солидарность с Петербургским университетом -- и "обструкция" разыгралась с новою силою {В этом месте на полях дневника написано: "16 рассеялись слухи и о голод. обстр.".}.
21 и 23 февр. и 23 марта в "Нов. Вр." появились "Маленькие письма" А. С. Суворина по поводу студенческих беспорядков. Своим теперь уже давно обычным тоном деланной искренности à la Достоевский, Суворин, умилившись по поводу повеления 20 февраля, обращает свои довольно суровые поучения исключительно в сторону молодежи:
"Никогда я не был поклонником (?) {Вопросительные знаки в данной цитате также, как и слова, взятые в скобки, принадлежат В. Г. Короленко.} волнений молодежи и никогда они ей ничего не приносили, кроме вреда. Она должна учиться и повиноваться существующей дисциплине (повидимому, даже нагайки, по мнению А. С. Суворина, входят в понятие о "дисциплине"). В настоящее время государство не страдает отсутствием учащейся молодежи и может выбирать из того множества, которое желает учиться. По моему мнению, всякий имеет право учиться или не учиться по крайней мере в том возрасте, который называется "зрелым" в гимназических свидетельствах, но который очень часто оказывается незрелым в столкновениях с суровыми требованиями жизни (?). Если я не хочу учиться потому, что не хочу подчиняться дисциплине и существующим порядкам в учебных заведениях (как будто битье нагайками на улице и "порядки в учебных заведениях" -- одно и тоже),-- государство может мне сказать: "вы не хотите учиться, не учитесь...
Я не имею желания принуждать вас и, если двери моих учебных заведений полуоткрыты для вступающих в них,-- они открыты совсем для тех, кто не желает учиться и подчиниться тому режиму, который установлен. Берите свои бумаги и уходите с Богом..." "В самом деле, чем государство рискует, если бы весь настоящий наличный состав высших учебных заведений, все эти 20 т. или около того молодых людей забастовали и вышли на вольную волю"... "Добыть молодежь для учебных заведений гораздо легче, чем рабочих для фабрики уже потому, что район фабрики ограничен, а в учебное заведение с'езжаются за тысячи верст"...
В конце письма, опять умилившись по поводу "доброты" государя, Суворин кончает намеком: "и как хорошо было-бы, если-бы никто не злоупотреблял этой добротою: ни зрелые только по аттестатам, ни зрелые по всем другим причинам".
Письмо это, систематически подменяющее действительную причину беспорядков (нападение полиции на улице) -- "нежеланием подчиняться порядкам уч. заведений" -- вызвало в обществе бурю негодования. В следующем письме Суворин пытается оправдаться, но в своем ослеплении застарелого сервилизма -- только подливает масла в огонь.
"По каким причинам это случилось,-- пишет он,-- все равно. Самый факт важен. Почему произошла война? Об этом пишут после войны, когда уже убраны груды мертвых и сосчитаны несчастия. Но ужасна самая война... Беда именно в этом почине, в самом факте, а не в его причинах, которые могут быть так сложны, что не поддадутся краткой, наскоро написаной заметке".
В этой заметке вообще сквозит желание поправиться. "Я знал, что не могу всего высказать, -- пишет Суворин,-- но я говорил с взрослыми и считал своей прямой обязанностью высказать все, что мог"... Оправдание, очевидно, очень плохое: в то время, как в Петербурге известно, что студентов избили нагайками на улице, Суворин уверяет всю Россию, что причина движения -- нежелание подчиняться "установленной в учебных заведениях дисциплине",-- как будто в самом деле "нагайка" входит в состав дисциплины... Затем говорится о том, что государство
"берет деньги с народа (казалось-бы это налагает некоторые обязанности и на государство)... Это надо помнить прежде всего тем взрослым, которые с умыслом или без умысла не хотят вникнуть, в опасность этого движения для самой молодежи (?)...
Вот наша черта, которая всегда меня глубоко возмущала: выезжать на плечах молодежи, точить свой либерализм о голову этой молодежи, точить, подтачивая ее и расслабляя и показывать свое неудовольствие, свои прогрессивные взгляды на те или другие порядки за спиною молодых людей, прячась за них, как трусы прячутся за дерево во время битвы"...
..."Я не могу быть поклонником учения, которое выражается фразою "чем хуже, тем лучше". Я не могу. Кто-бы что обо мне ни говорил, я думаю о будущем, мне дорога судьба моей родины, судьба России"...
Из всего этого следовало во 1-х, что к нежеланию молодежи исполнять установленные правила присоединилось, в качестве "причины" еще злонамеренное подстрекательство взрослых (можно думать профессоров), а о настоящей причине, торчащей как шило из мешка,-- о произволе администрации, об арестах, высылках, нагайках,-- ни слова! И кроме того, все, кто думает иначе,-- являются врагами "дорогого отечества", "будущего России" и приверженцами принципа "чем хуже, тем лучше"... "Я понимаю, что государство обязано улучшать условия существования школы... Но улица школе не принадлежит, и на ней ее питомцы обязаны подчиняться тому режиму, которому подчиняются все прохожие". Это единственный намек на уличное побоище и -- опять ложь! Выходит, что студенты виновны в "неподчинении" какому-то режиму, которому обязаны подчиняться все прохожие. И несмотря на это Суворин опять своим деланным стилем заявляет, что "он правду говорил и знает, что это правда жестокая, но почему-же он не должен напоминать о ней"... Старый воробей прикидывается, что не понимает причин негодования, не понимает того, что написал ложный обвинительный акт против молодежи, тщательно замолчал настоящие причины беспорядков и вперед уже одобрил массовые увольнения, составляющие яко-бы даже обязанность государства.
После этих статей начались протесты против "Нов. Времени": сначала Минералогическое, потом Историческое общества, по предложению своих членов, отказались печатать свои об'явления в "Нов. Вр.", а также просили не высылать им газету. За ними последовали многочисленные заявления частных лиц; письма печатались в газетах, пока... цензура не взяла Суворина под свое покровительство и не запретила печатание заявлений "против газет, неодобряющих волнений молодежи"... До этого времени в газ. "Право" успела еще появиться прекрасная статья К. К. Арсеньева, спокойно, с силою сдержанного негодования, разбивавшая прозрачный сервилизм суворинской аргументации... Но уже моя заметка, назначенная для март. книжки "Русск. Богатства" целиком не пропущена цензурой и не по причине каких нибудь резкостей, а просто потому, что речь шла о беспорядках и о мнениях по этому поводу Суворина и его противников... Впрочем, Суворин успел еще обругать "негодяями" тех, кто восставал против него... Но слово кем-то нарочно снято в наборе и потом исправлено: читай "людишек".... Но в некоторых экземплярах вышло довольно ясно.
После этого против Суворина поданы заявления в суд чести {Суд чести при Союзе Писателей.} и комитетом возбуждено перед судом чести обвинение Суворина в поведении, недостойном звания члена союза. Суворин сначала согласился, но затем, назначив для своих об'яснений срок 6 апреля, -- таковых не представил и теперь все оттягивает. А между тем сотрудники его Снесарев и Амфитеатров {Ал. В. Амфитеатров, известн. публицист, и беллетрист.} отправились вызывать на дуэль Яковлева, председателя, кажется, минералогического общества, которому, по его словам, в случае отказа, Снесарев угрожал "некультурными воздействиями" (что-то в этом роде).
Комиссия Ванновского еще не успела закончить своего "всестороннего расследования", как разразились вторичные беспорядки, а затем 2 апр. в "Правит. Вестнике" появилось и 3-го перепечатано всеми петерб. газетами "Правит. сообщение", в котором все волнение об'ясняется бесповоротно "политическими причинами". Полиции разумеется, подыскать такие доказательства было очень легко: там-то найден "рабочий листок", там-то антиправительственное воззвание; в Киеве уже с декабря шла явная крамола, так как одни студенты желали послать телеграмму по поводу открытия памятника Муравьеву, другие протестовали; тоже и относительно памятника Мицкевича. Вышло так, что неодобряющие "вешателя" -- и приветствующие поэта -- мятежники... Никто только не захотел подумать о том, почему, однако, движение охватившее киевский университет, хоть на время могло об'единить и антимуравьевцев и "националистов"...
Таким образом, еще раз действительно "доброе" побуждение царя обращено ни во что и над самодержавием монарха сыграло злую шутку самодержавие административно-полицейское.
Старик Ванновский очутился на старости в совершенных дураках...
Между тем настроение молодежи, выдерживающей столько времени столь интенсивное напряжение, достигло степени почти повальной нервной болезни. Недавно, пронеслись слухи о том, что 20 челов., заключенных в "Кресте" {"Кресты" -- одиночная тюрьма на Выборгской стороне.}, решили прибегнуть к "голодовке"... Около недели петерб. общество находилось под давлением этого кошмар. 16-го я узнал из вполне достоверных источников, что "психолог-жандарм" Шмаков и прокурор Стремоухов ездили в Крест и успели убедить молодых людей отступиться от ужасного плана. Им, однако, пришлось поступиться престижем власти, до сих пор беспрепятственно державшей арестованных сколько угодно,-- и обещать, что "дело" будет кончено скоро.
Победившая администрация и учебная и всякая иная, торжествует свое vae victis {Горе побежденным.}. Рецепт Суворина проводится неуклонно, не щадят не только непокорных, но и "исполняющих правила". В технологическом институте была огромная сходка, на которой решено во 1-х, что меньшинство подчинится большинству, а во 2-х большинство оказалось против обструкции. Казалось-бы, дело кончено, институт спокоен, так как меньшинство решило подчиниться. Но "начальство" исключило всех и потом, при подаче прошений -- стало выбрасывать сотни из меньшинства. Тогда и большинство, возмущенное этим вызовом и из чувства товарищества,-- опять устроило забастовку (уже третью по счету). То-же в горном институте. Отдельные студенты, под охраной полиции, пробираются в экзаменационные залы! Экзаменаторы ставят удовлетворительные баллы даже ничего незнающим, за одну покорность.
Этот год вышвырнет тысячи молодежи, оставив, в отместку суворинскому государству, одних Молчалиных. То-то "нравы" внесут они современем в среду того-же государства.
По рукам ходит адрес на имя государя следующего содержания: {Адрес написан в дневнике рукою В. Г.}
"В. И. В. -- 8 февраля столица ваша была свидетельницей зрелища, дотоле еще невиданного: на молодежь, расходившуюся с университетского акта, сделана была аттака отрядом конной полицейской стражи, с утра окружавшей здание университета, причем некоторые студенты сильно избиты нагайками. Глубокое волнение, вызванное этим происшествием не только среди учащейся молодежи, но и в обществе, -- передалось из университета в другие учебные заведения столицы, а затем и остальной России, до отдаленной сибирской окраины, и вскоре все высшее учебное дело в нашем отечестве фактически приостановилось.
Так называемые студенческие волнения, к сожалению, у нас составляют явление нередкое. Наоборот -- редкий пяти-годичный курс учения проходит без того, чтобы учащаяся молодежь не пережила одного или двух таких потрясений по тому или другому поводу. До сих пор не было еще сделано серьезных попыток изучения причин этого, как бы постоянного тлеющего пожара, готового вспыхнуть по тому или иному поводу, несмотря на изменчивость состава учащихся. Обыкновенно или довольствовались мерами строгости в каждом отдельном случае или-же производили в строе учебных заведений изменения, долженствовавшие облегчить применение строгих мер. Но все это не дало желательных результатов. Студенческие истории следовали одна за другой и, наконец, на наших глазах, разыгралось движение, еще небывалое по своим размерам и по болезненной глубине захвата.
Хотя и на этот раз многие, без сомнения, считали наиболее целесообразным -- старое средство, т. е. все те-же меры строгости в административном порядке, но Ваше сердце, государь, подсказало Вам иное решение: в 20-й день февраля Ваше Величество соизволило возложить на генерал-ад'ютанта Ванновского важную задачу: произвести всестороннее расследование причин и обстоятельств, вызвавших волнение среди молодежи. Вслед затем высланные без всякого расследования молодые люди были возвращены в учебные заведения, с применением лишь незначительных дисциплинарных взысканий.
Таким образом, в первый еще раз, вся тяжесть вины не была, без всякого разбирательства возложена на одну молодежь, и с высоты Престола была признана необходимость всестороннего расследования печального явления. Было признано также, что движение оскорбленного личного достоинства и пылкое чувство товарищеской солидарности не должны быть еще отожествляемы с мотивами, призывающими на участников суровые кары государственной власти. Известно, что после этого волнение в среде петербургской молодежи стало стихать, и жизнь учебных заведений быстро входила в колею.
К сожалению, в настоящее время на месте умиротворения и спокойствия водворилось новое волнение, достигающее в массе учащейся молодежи размеров болезненного нервного напряжения.
Без всякого сомнения, люди, склонные к признанию непогрешимости старых приемов, готовы и теперь -- с признаками некоторой видимой основательности, -- приписывать этот результат "ошибке великодушия и снисхождения", сказавшихся в Вашем, Государь, повелении от 20 февр. В глазах многих все это доказывает лишь преимущество чисто административных мер, прилагаемых решительно и без всяких расследований. Но совесть подсказывает нам, Государь, другое мнение, которое, по долгу перед Вами и перед истиной, мы и решаемся почтительнейше повергнуть вниманию В. Вел-ва.
Нет, Г_о_с_у_д_а_р_ь! Ошибка не в гуманном и справедливом направлении, указанном Вашим повелением от 20 февр., которое уже начало производить свое умиротворяющее действие и, быть может, в результате расследования, дало-бы полезные указания относительно условий, питающих эти неустанные потрясения в среде учащейся молодежи. Ошибка лишь в исполнении -- нерешительном, неполном и противоречивом. В другое время Вам благоугодно было указать на необходимость согласования в действиях различных исполнительных органов. К сожалению, в данном случае это согласование отсутствовало, в то самое время, как мягкие меры были приняты по отношению к университету и другим заведениям Петербурга, в то время, когда чувство товарищеской солидарности щадилось вблизи Вас, Государь, в Вашей столице,-- в других городах продолжалось применение мер крайней суровости, принимавшихся, в административном порядке, без всякого расследования. При совокупности данных обстоятельств, молодежь не могла истолковать меры, принятые по отношению к их иногородним товарищам, иначе, как в смысле сурового наказания за солидарность в деле, за которое инициаторы не понесли наказания...
В среде, где есть десятки тысяч молодых и увлекающихся голов, нет никакой трудности в подыскании отдельных проявлений самого разнообразного свойства. Но, оценивая настоящее движение по мотивам, руководившим массой молодежи, мы считаем долгом совести -- почтительнейше обратить внимание Ваше, Государь, на то обстоятельство, что, по указанным выше причинам, вторичная вспышка об'ясняется чувством товарищеской солидарности еще более быть может, чем первая. В разнородной массе всегда есть и разнородные стремления. Вся задача мер, разумно направляемых на успокоение масс, состоит в том, чтобы укрепить доверие к законности и правде и таким образом дать исход лучшим чувствам, лишив нравственной опоры чувства противуположные. Таков и был общий смысл повеления от 20 февраля, которое не оказало всего своего действия лишь потому, что деятельность отдельных частей административного механизма не была согласно направлена к той-же цели.
Ваше Императорское Величество. В настоящее время, когда тысячи молодых жизней готовы разбиться у самого порога будущей полезной деятельности, мы, связанные узами родства и близости с этой молодежью, прибегаем к Вам с нашей всеподаннейшей просьбой: повелите, Государь, прекратить административные меры, принимаемые по отношению к учащейся молодежи, вызывавшие и питавшие все время волнения в ее среде, даруйте амнистию высланным и удаленным из высших учебных заведений и верните все дело на тот путь в_с_е_с_т_о_р_о_н_н_е_г_о р_а_с_с_л_е_д_о_в_а_н_и_я, указанный В_а_ш_и_м повелением от 20 февраля настоящего года, который один может пролить свет на причины глубоко прискорбных явлений, не перестающих в течении полустолетия потрясать высшие учебные заведения, отклоняя их с мирного пути изучения и науки"...
(Собрано было подписей 200, но многие подписывавшие заявляли, что они дают свои подписи на условии -- если будет не меньше 500, другие 1000, даже 2-х тысяч. В конце концов вся затея кончилась ничем).
Свободное копирование
