17 декабря 98
Повторяется русская история, сильно повторяется. Вчера не пришла к нам учительница,-- Ю. И. Герд. Прибежала знакомая барышня и сообщила, что муж Юлии Ив. -- Владимир Александрович Герд -- арестован ночью. Это выдающийся педагог, директор гимназии Тенишева, поставленной на самых рациональных началах. Это был частный опыт -- выработать новый тип среднего учебного заведения, вне мертвящих и одуряющих форм нынешних классических гимназий. Повидимому, даже официальные сферы с интересом ждали результатов этого опыта... И вот теперь -- директор в кутузке. Найдено несколько листков и несколько книжек. Несомненно, что Герд стоял вне всякой революционной деятельности, и все таки -- один из талантливейших педагогов Петербурга теперь арестован, а его дело скомпрометировано.
Я зашел в тот-же день к Юлии Ив. Квартира -- точно по выносе покойника, не изглажены еще следы разгрома. Старушка мать Герда -- в слезах... Совершенно так, как была моя мать лет около 20 назад. Да, повторяется русская история. Во всем мы прогрессировали, даже порой во время правительственной реакции -- только политический "суд" и политическая полиция все так-же жестоки и так же далеки от всякого понятия о праве.
А то, что растет,-- растет своим чередом. На Паленской мануфактуре стачка и, говорят, двое рабочих, заподозренных в шпионстве,-- убиты...
Именины или день рождения у Южакова... {С. Н. Южаков (1849--1910), публицист-народник, член редакции "Русск. Бог." Имеется статья-некролог о нем В. Г. (т. XXV наст. изд.).} Каждый год два раза он берет в редакции довольно крупную сумму и разменивает ее на батареи бутылок вина и пива. Занимает в Пале-Рояле пустой No, невдалеке от своего, для раздевания -- и затем день у него проходит среди дыма, бессвязного говора и шума. Курят, говорят, пьют... Кто не пьет, -- стремится поскорее убраться из этой атмосферы табачного дыма и чадящих разговоров. А не быть -- нельзя. Это во 1-х -- традиция, а во 2-х, Южаков страшно и искренно огорчится.
Бывают старые писатели, молодые писатели, изредка студент, порой инженер и не мало старых чиновников из "неокладных сборов" и банка. Всегда бывает М. А. Антонович... {М. А. Антонович (1835--1918) критик пользовавшийся известностью в 60-х годах, бывший видный сотрудник "Современника".}
Преобладают "люди 60-х годов". Зрелище в общем печальное,-- отголосок старых времен, когда "пили, как боги", и, конечно, спивались, как сапожники. Хозяин бегает, угощает и целуется со всеми. Разговоры отрывочные и бессвязные... Порой споры... Старые "непримиримые" радикалы, служащие в госуд. банке, фыркают на "новые направления"... Иногда разговоры эти бывают очень характерны...
-- Спросите у него -- где он служит? Кому он служит? -- язвительно указывает М. А. Антонович из "Современника" на старого радикала Грибоедова.
-- Дур-рак ты, старый дурак,-- внушительно отвечает тот...-- А сам ты кому служишь?
-- Да! Я служу! Тут все таки традиция...
-- Трра-адиция! Дурак ты, а не традиция. Ну, что тебе нужно?
-- Кто за вами стоит?
-- Ну, кто?
-- Жид! Ротшильд.
-- А за тобой кто?
-- Тра-ди-ция. Да!
-- Ну, что ему старому дураку нужно?..
И т. д.
Антонович торжествующе улыбается. Г-в поникает головой и его длинные седые волосы "человека 60-х годов" свешиваются вниз... Когда-то это был человек деятельный, энергичный и замечательно остроумный. Его анекдоты и рассказы, всегда пропитанные тонким юмором и гражданскою аттическою солью, переходили из уст в уста... Но служба в частном банке с одной стороны и частые "либации" {Возлияния.} в честь 60-х годов с другой постепенно сказали свое влияние. Юмор и соль выдыхались, оставалась жестикуляция и отрывки острот. Под конец вечера обыкновенно он уже только производит жестикуляцию и издает нечленораздельные звуки... А все таки, врожденная живость заставляет его дергать вас за руки и [принуждать] слушать...
-- Д-да поэзия! -- говорит он... Поэзия это важное дело...
-- Какая поэзия? -- спрашивает Антонович.
-- Не понимает -- с сожалением говорит Г.-- Он не понимает. А в наше время. Слушай, Короленко, вот я скажу тебе... Был кружок, понимаеш: крру-жок. (Он подмигивает и продолжает). Ну, так кружок. Цели разные. Устав... пункт 6 и 7, последние: при приеме нового члена обязательно вопрос: как относится к женщине? (голос вздрагивает) и второй: понимает-ли поэзию? Если не понимает (делает энергический жест и восклицает с внезапным энтузиазмом): в шею!
-- Какая поэзия?-- опять язвительно вопрошает Антонович.
-- В ш-шею!
-- Да какая поэзия?
-- Ты не понимаешь?
-- Поэзия бывает разная. Символ поэзия?
-- Ну во-от! Я ему поэзию, а он -- символ...
-- Да, символ! Человек пьет, а он изображает птицу...
-- Какую там птицу?
-- Какую? Ну, рвет себе грудь, кормит птенцов...
-- Птицу? Как стал к ней лебедь подплывать?...
-- Ну, вот тоже символ. Не признаешь?
-- Не признаю... Какие символы? Слышишь, Короленко? Я ему поэзию, а он -- символ...
-- А ты не понимаешь символа? Я же тебе говорю: разрывает грудь, кормит детей...
-- Ну, вот, говори с ним... Я говорю: поэзия -- это жизнь...
-- А воспитательный дом не жизнь? На канаве стоит...
-- Чорт знает что...
-- Д-да... ведь это... пеликан,-- грустно произносит еще кто-то совсем слабым голосом... -- На бубновых тузах изображается... В пользу воспитательного дома... {Петербургский воспитательный дом содержался государством на доход, поступавший от продажи карт.}
-- Поэзия жизнь... Символы к чорту...
-- В шею!
-- Ну, вот, так и говори: не признаешь, это другое дело! И т. д. и т. д.
Да, люди выветриваются, как и горные породы.
Свободное копирование
