Дневник (1898-1903) - 15

15 ноября 98

Вчера мы были в театре Суворина (Малый театр). Давали "Федора Иоановича" Ал. К. Толстого. Это было 17-е представление, театр был полон, и билеты все еще можно получать только за неделю. После ничтожества современного репертуара,-- это художественный перл, на котором отдыхают вкусы публики. Нужно отдать справедливость, что характер Федора -- выдержан превосходно, и трагизм этого положения взят глубоко и с подкупающей задушевностию. Годунов -- скроен немного на современный лад, -- его речи и сравнения звучат анахронизмом. Сцена "на Яузе", когда народ пытается освободить Ив. Петр. Шуйского -- уже совершенный, лубок. Апофеоз боярства звучит вообще довольно ясно во всей пиэсе, и все таки благодаря основным достоинствам,-- это жемчужина нашей драматургии. По странной прихоти цензуры,-- пиэса не давалась много лет, и идет как раз теперь, когда публика находит много аллюзий на современное положение и на нынешнего царя. Впрочем, русская публика -- не экспансивные французы или итальянцы. Она не подчеркивает современности в драмах.

"Миссия" бедняги Клопова начинает, очевидно, тревожить кое-кого в "консервативном лагере". В 90 номере "Гражданина" помещена заметка ("Вместо речей консерватора", подписанная "За Икс -- Игрек"). В ней изложена в форме диалога история "титулярного советника Правдина".

"Зачем так мрачно смотреть на будущее России... и искать в тоскливом бессилии человека, -- когда человек этот нашелся и в нем явился спаситель России?

"Что такое? -- оживился приятель.

"Как кто? Разве ты не слыхал? Сам господин Правдин!.. Представь себе картину: всеобщая темь -- вся Россия стонет и тонет в сетях обмана; все, что устроено для узнания правды или молчит, или лжет, и вдруг в этой тьме встает человек и в себе одном олицетворяет три великие исторические фигуры: Диогена, фонарь, которым он вооружился, и человека, которого он нашел"...

Здесь запахло кн. Мещерским, так как и фонарь причислен к "великим историческим фигурам", но как бы то ни было -- выходит все таки, "что этот троефигурный человек -- титулярный советник Правдин".

"Он сперва погрузился в раздумье; чтобы решить вопрос: что лучше?--себя - ли вывести в люди, или правду выводить на свет Божий? Обдумывая этот вопрос, он решил то и другое соединить вместе... поднялся и взлетел... Дорогою явился еще один вопрос: сперва - ли открывать правду, всюду утаенную и потом явиться к знатным лицам с откровениями добытой истины, или прежде явиться к знатным лицам, и потом уже открывать правду. Не долго думая, он решил предпочесть второе, и, долетев одним взмахом до Петербурга, начал сейчас - же об'езжать все знатные персоны.

-- "Как доложить о вас? -- спрашивает швейцар, спрашивает курьер, спрашивает дежурный чиновник.

-- "Доложите -- титулярный советник Правдин, желающий разыскивать правду.

"Хотя я и не знатная особа, но он приезжал и ко мне.

-- "Куда вы? -- спрашиваю.

-- "Повсюду,-- еду о'крывать правду. Буду вывозить ее в свет.

-- "Чтобы на ней выехать?-- засмеялся я.

-- "Отчего же нет? Взаимное одолжение. Я служу правде, а она мне послужит.

"И вот... Петербург узнает, что нашелся, наконец, спаситель России, который, среди всеобщей лжи лиц и учреждений собирается узнавать и сообщать правду....

"Для этого он мудро избрал три средства: открытый лист, под'емные деньги и фигуру, выражающую жажду к правде. В вагоне он решил сидеть в калабрийской шляпе, чтобы никто в нем не смел заподозрить чиновника....

"На чье-то замечание, что правда -- "скромный и застенчивый цветок, который сейчас-же закроется, как только подкатит к нему вагон с великим титулярным советником во образе правдокопателя" -- и что до нее надо добираться скромно и без шума,-- титулярный советник отвечает: "я, как труба иерихонская, от моего голоса все стены, закрывающие правду,-- рушатся".

"И он все едет... по городам и селам.

"Приедет, остановится и пока локомотив накачивается водой, он накачивается правдой.

-- "Готово! -- кричит машинист.

-- "Готово! -- отвечает титулярный советник Правдин...

... "Один исправник смел усумниться и телеграфирует губернатору: "Прибыл в уезд господин, требующий настоящую, а не губернаторскую правду. Как прикажете поступить?"

В заключение автор прибавляет:

"Правда олицетворяется в Правдине и Правдин тогда, найдя в себе вчера человека, завтра найдет в себе т_а_й_н_о_г_о с_о_в_е_т_н_и_к_а... Ей-богу, найдет.

"И мы тогда Спасемся".

После этого кн. Мещерский продолжал следить за деятельностью Клопова. 25 декабря в "Сыне Отечества" была приведена следующая выдержка из "Гражданина".

"Князь Мещерский, -- пишет газета, -- обиделся за тульскую администрацию. Он рассказывает, что какое-то доверенное лицо, которому было поручено исследовать положение нуждающихся в Тульской губернии обратилось не к администрации, не к Тульскому губернатору и не к предводителю дворянства:

"Он отправился к разным молодым представителям либеральных партий в губернии, им воздал поклонение, их одних признал достойными представителями правды, и в тех именно, которых знали по губернии только потому, что они считались явными противниками представителей власти в губернии, -- в них именно он признал тех лучших русских людей, которых голоса должны быть выслушиваемы, заглушая такие, как голос старого, доблестного, трем царям служившего губернского предводителя дворянства, как голос старого, трем царям верой и правдой служившего губернатора"...

Как, в самом деле, ослепляет кн. Мещерского желание видеть правду только на одной стороне. Как он не понимает той простой вещи, что, если лицо, о котором он говорит, было послано для исследования положения дел в губернии, то, по самому существу дела, оно обязано было обратиться за сведениями отнюдь не к оффициальным лицам и без того своевременно представляющим отчеты".

Намек на "тайного советника" уже совершенно прозрачен. Очевидно, против бедного Клопова начинается война и косвенно достается также царю, слушающему "тайные советы" титулярного советника...

Недавно редакции бесцензурных газет и журналов -- получили распоряжение от Главного Управления по делам печати: ничего не говорить о самоубийстве Гурко. Этот Гурко -- сын бывш. ген.-губернатора, покушавшийся на жизнь Половцева в Париже (см. заметку под 27 окт.). Таким образом, факт подтверждается. Гурко отравился - или, как, разумеется, не замедлила вариировать циркулирующая в Петербурге молва -- отравлен. Прибавляют, что по многим признакам -- он же убийца приказчика, в меняльной лавке. Это дерзкое убийство совершенное среди белого дня в столице -- осталось нераскрытым. Теперь, будто бы, сыну бывшего начальника III отделения и варшавского генерал-губ. предстояло бы судиться сначала в Париже, а потом в России за двойное убийство... Трудно сказать, правда-ли это второе обстоятельство. Когда на факт наложен цензурный колпак,-- он часто дает совершенно неожиданные ростки.