12 ноября 98
Еще к характеристике нашего политического периода: Гоф-камергер (кажется так) и тов. министра вн. дел Сипягин внес проект, который будет обсуждаться в Госуд. Совете. Самодержавие теперь на распутьи: с одной стороны логика событий влечет его "к правовому порядку", к признанию существования в законах, накопленных самим же самодержавием всего прошлого,-- ограничения деспотии, случайных настроений и личных негласных приказов данного монарха. Вскоре России придется определить это и искать гарантий устойчивости этого порядка. А это, как все чувствуют -- есть "сущность" конституционных тенденций.
Но есть и другое течение -- к патриархальности, к непосредственному воздействию самодержца на все стороны жизни. Перед умственным взором части русских "политиков" носится туманный образ некоего патриарха-царя, который выходит к своему народу, садится под развесистым древом, принимает жалобы и решает их сам. Конечно, все уже понимают, что на адмиралтейской площади теперь такое древо уже произрастать не может. Проект Сипягина заменяет его "Комиссией прошений, на высоч. имя подаваемых", которая, по этому проекту, должна совершенно преобразоваться. Она ведает все дела, уголовные и гражданские; лицо, стоящее во главе ее -- получает приказания непосредственно от государя и ставит решения, независимо от каких бы то ни было законов. Учреждение это снабжается огромным штатом, так как легко представить себе, что оно должно будет не только "наводить справки" в соответствующих учреждениях, как это делается теперь, но и производить самостоятельные следствия через "очи и уши царевы" -- как говорилось в старину...
Это, конечно, бессмысленная утопия,--которая, впрочем, имеет шансы понравиться. Недаром-же молодой царь отовсюду, даже от врывающихся с улицы пророков, в роде Клопова, слышит, будто главное зло России в том, что его, царя, "обманывают министры". Против проекта Сипягина все остальные министры. Победоносцев, говорят, написал жестокую критику. И действительно,-- проект есть ни что иное, как попытка создать параллельное госуд. устройство, рядом с уже существующим. Пойдут другие канцелярии, параллельная переписка, может быть борьба и путаница и смута еще большая. А все таки патриархальных времен вернуть невозможно. В этом проекте, самодержавие, чувствующее себя все более и более ограничиваемым, пытается стряхнуть с себя целый исторический период и вернуться к своей юности. Утопия очевидная. Но это все таки последовательно и может, пожалуй, пленить воображение молодого царя. Остальные-же министры стоят за "настоящее", т. е. за положение между двух стульев... Протестуют против призыва к прошлому, к "чистоте" самодержавного принципа, но отворачиваются и от неизбежного будущего... Нет в России настоящих государственных людей, нет и признаков настоящего политического смысла в правящих сферах.
На днях открыли памятник Муравьеву-вешателю в Вильне {М. Н. Муравьев, ген.-губернатор шести северо-западн. губерний, усмиритель польского восстания 1863 г.}. Царь явно стоит за "примирительную" политику относительно Польши, а "логика событий" приводит к тому, что вешателю ставят памятник в крае, где еще живы не только дети, но даже отцы и матери им повешенных.
Русское общество отнеслось холодно к событию, несмотря на вопли "патриотической прессы". Представителями печати на "празднике" были В. В. Комаров (от "Света",-- обвиняемый болгарской прессой в продажности), Грингмут (проворовавшийся на мелочах в России) и Лялин от "Нового Времени". Остальная печать отсутствовала и молчала, за редкими исключениями (напр. "Биржев. Ведомости" поместили хвалебную статью).
Самое отвратительное в фигуре Муравьева это -- то, что он есть олицетворение мстящего страха. Польское восстание было лишь пародией на восстание. Ни время, ни обстоятельства не способствовали его розвитию. Только что освобожденный народ был против бунтующих панов. Во все время не произошло даже сколько нибудь серьезной стычки. Но Петербург сначала испугался, как пугался он впоследствии столь-же мало опасного движения молодежи в 70-х -- 80-х годах. "Сохраните нам хоть Литву",-- так, говорят, напутствовала царица Муравьева. Потом за этот страх, за эти минуты испуга Россия мстила Польше. Муравьев подавлял опереточное восстание жесточе, чем в других местах подавлялись серьезные движения. Всякий другой на его месте подавил бы мятеж так же легко, но не всякий мстил бы за мятеж такими разнузданными репрессиями. Не всякий посеял бы такие семена горечи и ненависти в покоренных.
После каракозовского выстрела {Покушение Каракозова на Александра II в 1866 г.} -- виленского палача выпустили на время и на русское общество в Петербурге {В апреле 1866 г. Муравьев был назначен председателем верховной комиссии по делу Каракозова.}. Современники рассказывают чудовищные вещи о терроре, распространенном в столице Муравьевым и его опричниками...
Свободное копирование
