Дневник (1898-1903) - 16

19 ноября 1898

Черты к истории цензуры,-- вечно юная история!

В этом месяце в "Русск. Бог." должна появиться моя заметка "Знаменитость конца века" {"Русск. Бог." 1898 г. No 11. Собр. соч. изд. "Нивы" т. V. (Вошла; в т. XXX наст. изд.).}. Речь идет о знаменитом Эстергази {Майор Эстергази, участник знаменитого процесса Дрейфуса, автор поддельного бордеро (препроводит. письма), на основании которого Дрейфус был обвинен (в 1894 г.) в шпионстве и продаже германскому правительству секретных документов. В 1898 г. Эстергази, скрывшийся в Англию, публично заявил, что автором бордеро был он.}, обещающем свои "разоблачения", которые должны одновременно появиться в Лондоне и Париже. Герой подлогов, готовый из за денег разоблачить свое и чужое негодяйство, стал знаменитым писателем, откровений которого с нетерпением ждут две, а может и более столиц! Попутно я касаюсь также дела Дрейфуса и того любопытного явления, что у нас и до сих пор есть горячие защитники французского "штаба подделывателей". Как известно, во Франции существовал проект памятника Анри, сознавшемуся в подлогах. "Это будет первый еще памятник, поставленный заведомому и доказанному негодяйству. На нем придется написать: "Здесь покоится прах Анри, доблестного подделывателя документов".

Цензор это место вычеркнул.

Другая выкидка. "Рошфор {Анри Рошфор, известный французский публицист, в то время редакт.-издатель газеты "L'Intransigeant".}, обращаясь к толпе своих фанатизированных приверженцев, придумывает казнь для членов кассационного суда. Сжечь живьем?-- это не ново. Гильотинировать? -- это слишком мягко. (И вот французский патриот изобретает вид казни, который я не привожу в подробностях, так как это хуже всякой порнографии. Достаточно сказать, что речь идет о вырезывании ножницами век, после чего к глазам привязываются в ореховых скорлупах голодные тарантулы!). Вот для чего эти господа употребляют теперь изобретение Гутенберга".

Всё, поставленное в скобках, цензор вычеркнул! {Эта вторая цензорская выкидка была восстановлена автором в Нивском изд. собр. соч.}. В прошлом году наш парижский сотрудник написал, что Рошфор "все таки человек остроумный". Это было вычеркнуто. Цензор вспомнил, что он -- бывший комунар. Теперь мы приводим с негодованием изуверство Рошфора,-- и цензура считает нужным оберегать его репутацию. Вероятно, цензор вспомнил, что он "все таки патриот".

Впрочем -- об остроумии не позволил говорить цензор Елагин. Об изуверстве -- запретил упоминать цензор Соколов.

Последний третьего дня прибежал к нам в тревоге: он разрешил очерк Станюковича, в котором рассказывается, как лет 30 назад капитан русского судна для шутки выстрелил по китайским мятежникам тайпингам, которые дрались на берегу с китайскими войсками. Цензурный комитет находит,-- что рассказ может повести бог знает к каким международным осложнениям на востоке!

Из той же области: вчера я встретился с Ст. М. Блекловым. Это статистик и писатель. В прошлом году он затеял в Туле издавать газету. Разумеется, прежде всего пришлось отправиться к губернатору. Губернатор -- немец Шлиппе. Он был когда-то аккуратным управляющим у Шереметьева, чем и доказал свою пригодность на роль "хозяина губернии". По поводу его об'езда "вверенной губернии" в "Церковном Вестнике" был возбужден вопрос: "следует ли встречать губернатора с колокольным звоном" -- как встречали Шлиппе. "Вестник" ответил, что это не подобает. Шлиппе вдобавок лютеранин, что не мешает ему в оффициальных речах приглашать: "Сплотимся вокруг нашей М_а_т_у_ш_к_и -- церкви". Присутствующие думали, что речь идет о попадье...

Этот мудрец очень встревожился, узнав, зачем явился Блеклов.

-- У вас есть уже разрешение?-- спросил он с беспокойством.

-- Нет. Я счел своею обязанностью и т. д.

-- Я не могу согласиться. У м_е_н_я для м_о_и_х надобностей есть оффициальная часть губернских ведомостей. Остальное -- le beau reste -- я дозволяю чиновникам моей канцелярии помещать в части неоффициальной, и это доставляет им некоторое дополнение к жалованию... Теперь вы посягаете на этот скудный заработок бедных тружеников... Не могу согласиться.

Блеклов пытается раз'яснить, что это опасение не верно, что вот в Курске губ. ведомости нимало не пострадали, но губернатор прерывает.

-- Я в таких годах, когда "убеждения невозможны".

Несколько ошеломленный Блеклов говорит:

-- Позвольте вас поблагодарить за откровенность, с которой вы высказали причины отказа.

Губернатор тычет себя пальцем в грудь и произносит с гордостию:

-- Я всегда таков!

В конце концов Блеклову отказали. В об'яснении с директором департамента Зволянским, Блеклов услышал новое соображение:

-- Мы уверены, что газета будет оппозиционная.

-- Помилуйте! Какая - же оппозиция при цензуре.

-- Ну там -- между строк... подбор статей...

Впрочем, обещали пересмотреть дело с условием:

Блеклов должен предварительно изложить для департамента свой "образ мыслей". Тот, разумеется, бросил затею.

Джаншиев (Эпоха великих реформ) {Г. А. Джаншиев (1851--1900). Первое издание "Эпохи великих реформ" вышло в 1892 г. В. Г. Короленко очевидно имеет в виду новое издание 1898 г., куда включен впервые опубликованный в "Русской Старине" рассказ о черкасском городничем.} приводит из "Русской Старины" (1897, Сент.) рассказ судебного следователя Лучинского о бывшем черкасском городничем Щербцове. Этот еще дореформенный администратор производил, разумеется, деятельную кулачную расправу... "в особенности с теми, кто при об'яснениях решался упомянуть слово "закон". Заслышав это слово, городничий немедленно вылетал из присутствия, произнося: "вот я тебе покажу закон!" И при этом раздавалась громкая пощечина. "Вот тебе закон" (другая пощечина). "Город высочайше мне вверен, а ты мне смеешь говорить про закон,-- понимаешь - ли, город высочайше мне вверен,-- я тебе закон! Вот я пропишу тебе закон: взять его!".

Сей дореформенный городничий бил в самый центр вопроса, ныне опять стоящего перед нами -- спустя 30 лет после реформы. Закон -- также ненавистен городничему, как был ненавистен известному щедринскому помпадуру, как теперь ненавистен министрам. Простодушный городничий смотрел на самодержавие, как на нечто, отчужденное высочайше в его пользу, а на закон, как на опасное ограничение самодержавия. Теперь самодержавие опять стоит перед той же альтернативой или оно раздробляется в тысячи мелких самодержавий; тогда кричат, что царя нет, что у нас много царей, значит нет е_д_и_н_о_д_е_р_ж_а_в_и_я, которое возможно только при господстве закона. Или -- закон! Но тогда действительно историческое самодержавие подавляет личную волю самодержца...

Интересна в этом случае ясность постановки вопроса: "Город вверен мне в_ы_с_о_ч_а_й_ш_е, значит я выше законов, в_ы_с_о_ч_а_й_ш_е-же утвержденных". (Вспомнить случай в Геленджике -- столкновение старосты с полицией: "Я полиции здесь ц_а_р_с_т_в_о_в_а_т_ь не дозволю"). {См. об этом "Дневник" т. III, запись 1898 г. под заголовком "Стрига".}

Некто Новалетте, испанец, рассказывает, что первый пароход был изобретен в Испании еще при Карле V. "Машинное судно" испытано, дало блестящие результаты, но "советники Карла V, высшее духовенство, сановники и полководцы были возмущены дерзновенною попыткою капитана испанской службы де-Карая идти наперекор силам природы, и, если бы не защита императора, то изобретателю пришлось бы плохо". Король сумел защитить изобретателя, который, однако, в конце концов, попал на должность куда-то в отдаленную провинцию, а в это время судно было сломано. Так назыв. "марксисты" утверждают, что все движется изменением "в формах производства". Дай машину -- и любое общество совершенно изменится. Но машина изобретается умом, ум подавляется предрассудками или верованиями, верования поддерживаются инквизицией и т. д. Бедный испанский Уатт {Уатт, знаменитый усовершенствователь паровой машины.} и Фультон {Фультон, изобретатель парохода.} (в одном лице!) мог бы сказать современным ему "марксистам", если бы они тогда существовали:

-- Ах, уничтожьте, пожалуйста, инквизицию и предрассудки, и я вам дам отличную машину.

А без этого -- машина, уже изобретенная, осталась мертвой на целые столетия и не произвела никаких чудес!

Автор истории испанских открытий и изобретений дон Мартин Фернандец де Новалетте называет изобретателя капитаном испанской службы Бласко де Карай. Проект представлен в 1543 г. императору Карлу V. Первый опыт произведен 17 июня 1543 г. в барселонской гавани на трехмачтовом корабле "Trinidad" в присутствии императора, его сына, членов царственного дома, канцлера, министров и прочих сановников. По свидетельству хроникера, все остались довольны состоявшимся на их глазах экспериментом... Впоследствии была снаряжена комиссия, давшая вполне благоприятное заключение о машинном корабле... И однако, сын Карла V, Филипп II, посылая в Англию великую Армаду, даже и не вспомнил об этом самодвижущемся судне, при опытах с которым сам присутствовал! (Факт извлечен из "Нижегород. Листка", No 315, 16 ноября 98).

Главным противником де-Карая был канцлер. Если, однако, допустить, что оппозиция канцлера и других вельмож была бы побеждена (что, все таки, нельзя признать случайностью),-- значит - ли это, что изобретение привилось бы прочно. Едва-ли. Несколько лет назад я плыл в Америку на судне компании Cunard {Путешествие В. Г. в Америку на всемирную выставку в Чикаго состоялось летом 1893 г. (См. "Дневник" т. II и "Письма" кн. IV).}. Превосходная машина (даже две) совершенно устраняют, по словам капитана, необходимость оснастки парусами. И действительно, один параход компании был построен без мачт. Оказалось, однако, что на этот параход нельзя было набрать команду: матросы отказывались плавать на корабле, на котором нет рангоута. Пришлось поставить рангоут. Это теперь. А что сказали бы матросы времен Карла V о пароходе вообще, если даже сравнительно просвещенные люди сломали его, не взирая на защиту самого короля!

Очевидно, нужно изменить машинки в мозгу людей, чтобы затем машины внешние могли в свою очередь начать свое воздействие.

Сторонникам "машинно-социального" прогресса дело представляется так: процесс развития техники есть нечто предопределенное. За изобретением парового котла идет отделение от него цилиндра, за отделением цилиндра последует рано или поздно изобретение отсечки пара, потом -- наивыгоднейшее распределение частей механизма, в комбинации с трудом человека и т. д. В этом есть стихийная обязательность... "Наивыгоднейшее" будет непременно найдено, и тогда над данной производственной группировкой надстроится все остальное с той же стихийной обязательностию {Против этого абзаца на полях дневника написано: "Вспомнить первые модели паровозов на выставке, в Чикаго".}.

Тут, однако, есть уже слово "наивыгоднейшее",-- а это вводит понятие чисто человеческое. Затем забывают, что самая обязательность процесса развития производственных форм -- коренится в нашем уме. А для ума и для способностей человека есть не одна эта обязательность. Есть еще и другие. Поставьте перед собой человека и обещайте ему горы золота, угрожайте лютыми казнями, чтобы он не сказал в уме: "четыре!", когда вы ему скажете громко: "дважды два". Никто не будет в состоянии выиграть такого пари. Как только вы скажете дважды два,-- в уме с полной и непобедимой стихийной обязательностию выскочит вывод: четыре. Это значит, что стихийная обязательность логики -- непобедима. Кроме таблицы умножения, она подсказывает нам много другого, вплоть до сложных философских и даже нравственных формул. Вот почему мы видим столько людей, повидимому даже не особенно безукоризненных, которые, однако, нередко, являются мучениками своих идей. Сильный умственный аппарат оказывает свое давление на волю, добытая и вполне скристаллизовавшаяся мысль так обязательна, что не один Галилей с неудержимым порывом крикнет: "е pur si muove" {И все таки она движется.}, даже в виду костра, который недавно еще страшил и заставлял лгать. Старик Галилей, очевидно, не был создан из той глины, из которой делают мучеников. Он отрекся от всего,-- он пошел на все унижения,-- но обязательный вывод сам выскочил у него из головы, е pur si muove!

Бывают целые периоды, когда такие назревшие выводы в области мысли, религии, общественных понятий, овладевают миллионами голов и тогда идея -- отрицательная или положительная, научная мысль или религиозный догмат вихрем проносятся над целыми поколениями, охватывая одинаково все классы. Это -- христианство, это -- реформация, это -- философия XVIII века. Это такой же стихийно-обязательный процесс, как и самое изменение производственных форм. И в течении целых периодов этот процесс является производящим, а не производным, сам расчищает почву для Бласко-де Караев, а не ждет, пока они ему расчистят почву.

А там -- буря стихла -- и опять выступает на первый план стук шестерни и шипение приводного ремня... Нет единого производящего в истории,-- если не считать таковым какого нибудь всемирного тяготения! В ней всякое явление, всякий двигатель, являясь следствием предыдущих, в то же время служит причиной множества последующих явлений. Можно на время, для удобства исследования, предположить что угодно, но серьезно предполагать существование единой определяющей силы в истории -- все равно, что искать философского камня.