28 февраля
Сегодня днем на репетиции «Наташи» (4-й акт) В.Э., увидев меня в глубине зала, подсаживается ко мне и все время тихонько комментирует течение репетиции. Он все еще не курит и, хотя заметно от этого страдает, все же за работой кажется счастливым и почти беспечным.
«Как сложен творческий процесс. Делаешь одновременно две работы и видишь, как все найденное в “Борисе” переливается сюда, как в сообщающихся сосудах... Правда, это видно? Да? И тут вдруг запахло пушкинской лапидарностью».
Я комментирую, и он доволен. Я угадываю его замыслы, чего он добивается.
В перерывах говорим о «злобах дня» — о критике Пастернака, о выступлении В.Э. на конференции пушкинистов в ВТО, которым он очень доволен сам, и о плане книги «Пушкин и театр» (который В.Э. понравился: по его словам, он уже все время о ней думает), и о сегодняшней статье в «Правде» о политической поэзии, где опять бранят Бухарина и его «влияние» на книжку Селивановского («презренного троцкиста, исключенного из партии») и достается Е.Усиевич за покровительство П.Васильеву («оголтелому врагу»). В.Э. спрашивает меня, знал ли я Васильева. Я рассказываю ему об антисемитском скандале в ресторане Дома Герцена, свидетелем которого я однажды был, и о разговорах с Васильевым. В.Э. рассказал мне, что сейчас уже не первый день идет пленум ЦК «об итогах процесса».
Вот где разгадка обострения проработочной кампании в литературе <...>
Вечером на спектакле. Л.В. не вижу. Я уже очень скучаю по ней.
После спектакля пьем пиво в «Национале» с Борей Равенских. Он не глуп, но очень темен и попросту неинтеллигентен. О «девочках» говорит с таким цинизмом, что я начинаю себе казаться каким-то Новалисом.
Свободное копирование
