Вскоре после ликвидации нашего внутреннего конфликта мне пришлось съездить в Кларан и оттуда в Женеву, где я впервые обменялся с Плехановым мыслями и впечатлениями по поводу нашего окончательного перехода к марксизму.
В беседе с Плехановым совпадение не только наших взглядов, но и настроений для меня особенно отчетливо выявилось, когда мы заговорили о предисловии Маркса к «Zur Kritik der politischen. Oekonomie». Я тогда находился под свежим впечатлением этого предисловия. Помню, мы коснулись специально заключительного замечания Маркса о том, что с окончанием капиталистической фазы развития человеческих обществ и наступлением социалистической фазы окончится доисторический период существования человечества, и начнется его вполне сознательная, действительно историческая жизнь.
Перед какими грандиозными перспективами, говорил я Плеханову, стоит современное человечество, если все его прошлое, богатое великими научными открытиями и техническими изобретениями, культурными и духовными завоеваниями, является лишь предварительной фазой и доисторической ступенью к исторической эпохе его существования!
Совершенно такое же впечатление произвели поразившие меня заключительные строки предисловия Маркса и на Плеханова: и у него они вызвали такие же, как у меня, мысли и представления о грандиозных последствиях всемирного торжества социализма.
Эволюция взглядов Плеханова в сфере применения принципов марксизма к решению проблем русского революционного движения шла, по-видимому, более постепенно, не так стремительно, как можно было бы a priori предполагать, принимая во внимание исключительную силу его теоретической мысли. Я припоминаю, что уже летом 1880 г., когда я приезжал в Женеву для переговоров об организационных и программных реформах в чернопередельческой фракции, я впервые увидел у него на столе раскрытую книгу Энгельса «Herrn E. Dürings Umwälzung der Wissenschaft» . Само собой разумеется, что для такого человека, как Плеханов, чтение этой книги не могло остаться бесследным.
Затем, Плеханов около года провел в Париже, где сблизился с Гедом и Лафаргом и внимательно следил за возглавляемым ими французским социалистическим движением. Конечно, это обстоятельство тоже должно было оказать влияние на формирование его взглядов.
Наконец, уже в 1881 г. появилась в «Отечественных Записках» его статья под названием «Новое направление в политической экономии», в которой, если не ошибаюсь, впервые катедр-социалистическая школа подверглась последовательно марксистской критической оценке.
И все таки в нелегальных статьях Плеханова за этот период заметны были еще следы народнических тенденций.
Еще осенью 81 г. он с тревогой относился к тому, что «история хватает за шиворот и толкает на путь политической борьбы даже тех, кто еще недавно был принципиальным противником последней.» Он имел в виду женевских товарищей, стремившихся к соединению с народовольцами «во чтобы то ни стало». Нужно, однако, отметить, что опасения, внушавшие Плеханову эти объединительные стремления товарищей, диктовались в особенности его отрицательным отношением к методам, которыми народовольцы вели политическую борьбу.
Насколько я помню, только в предисловии к русскому переводу «Коммунистического Манифеста», появившемуся летом 1882 г., Плеханов выступил в печати, как вполне последовательный марксист не только в теории, но и на практике.
«Манифест, писал Плеханов, может предостеречь русских социалистов от двух одинаково печальных крайностей: отрицательного отношения к политической деятельности, с одной стороны, и забвения будущих интересов партии, с другой. Люди, склонные к первой из упомянутых крайностей, убедятся в том, что «всякая классовая борьба есть борьба политическая», и что отказываться от активной борьбы с современным рус-ским абсолютизмом значит косвенным образом его поддерживать.
«Было бы очень желательно, чтобы имеющая возникнуть русская рабочая литература поставила себе задачей популяризацию учений Маркса и Энгельса, минуя окольные пути более или менее искаженного прудонизма.»
Свободное копирование
