На пути к социал-демократии - 12

Показательна в этом отношении уже моя статья в «№ 19 «Вольного Слова» под заглавием: «Все для народа и посредством народа», написанная всего два слишком месяца после хурской конференции по поводу «Письма» народовольца Присецкого  в ту же газету. В своем письме он тактическому девизу «чистых социалистов» противопоставлял другой, именно: «Все для нации и всякое дело посредством части этой нации, наиболее заинтересованной в этом деле» (курсив в подлиннике). А так как народные массы, благодаря своей без-грамотности и некультурности, не заинтересованы  утверждал автор письма  в самом насущном, наиболее злободневном деле русской «нации», в борьбе за политическую свободу, то и нельзя требовать, чтобы народ «был поставлен стражем и даже требователем» конституционных гарантий. Поэтому, пропаганда и агитация в народе  до завоевания этих гарантий  являлись по его мнению совершенно лишней, бесплодной тратой сил. Наиболее же заинтересованную в завоевании свободы «часть нацию) автор «письма» видел в действительно или даже мнимо культурных слоях, в привилегированных и полупривилегированных классах населения; они-то являются или могут явиться действительной опорой для революционеров, в борьбе с абсолютизмом. А потому, писал Присецкий, пусть же соединятся все честные люди вокруг партии «Народной Воли», «под одно знамя обеспечения прав человеческой личности  и дело свободы будет выиграно, деспотизм же отойдет в область истории.»

Моя критика «Письма» концентрировалась, главным образом, на утверждении его автора, что «при настоящем устройстве общественной жизни, организации производства, все, что ни делается для интеллигенции, делается и для народа».

В критике именно этого положения и в защите старого руководящего тактического лозунга «чистых народников» бросается в глаза влияние на меня марксизма. Свои рассуждения я теоретически обосновывал тем, что общество покоится на классовом антагонизме, причем специально подчеркивал, что констатирование, обоснование и применение этого факта «к делу эмансипации низших классов составляет великую заслугу Маркса, Энгельса и Лассаля.» Не менее заметно отразилось в моей статье влияние марксизма и в том, что в ней нет и следа старого, обычного у русских социалистов абстрактного противопоставления борьбы за политическую свободу  социалистической пропаганде и революционной деятельности в народе. Законность борьбы с абсолютизмом, с социалистической точки зрения, молчаливо признается мною в статье, как бы нечто само собой подразумевающееся, не требующее особых разъяснений и доказательств . Именно потому, что я уже считал завоевание политической свободы для всего народа необходимой предпосылкой для борьбы рабочих масс за свое полное экономическое и социальное освобождение, я отстаивал тактический лозунг «Все для народа и посредством народа» и в применении к борьбе политической.

Вот некоторые выдержки из той части моей статьи, в которой я критиковал специально взгляд, по которому «все, что ни делается для интеллигенции, делается и для народа.»

«Интеллигенция, как совокупность в разной степени образованных людей, является в настоящее время истолковательницей интересов и стремлений населения, руководительницей его во всех сферах жизни.  Составляя органическую часть нации, теснейшим образом связанная по своему воспитанию, привычкам своими умственными и материальными интересами с ее составными элементами, интеллигенция не может не быть проникнута страстями и даже предрассудками, порождаемыми сословным антагонизмом современного общественного строя. Даже философы и чистые теоретики примыкают, в общественных вопросах, к той или другой из общественных групп (классов, сословий), на которые подразделяется теперь повсюду население, и в большинстве случаев являются даже очень усердными защитниками, в сфере научной, интересов, близких им по положению или воспитанию общественных элементов страны или нации. Смотря по тому, чьи интересы и стремления интеллигенция обобщает, формулирует и защищает в науке, прессе и общественных учреждениях, интеллигенция является консервативно-монархической, либеральной, социалистической и т. д. Интеллигенции же, как совокупности лиц, проникнутых исключительно идеальными стремлениями, живущих вполне вне классового антагонизма, в действительности не существует . Если же общественное значение интеллигенции обусловливается именно ролью ее, как выразительницы и организатора разных слоев населения в видах защиты их интересов, если сама интеллигенция, соответственно антагонистическому составу последнего, состоит из разнокалиберных элементов, то она сама по себе, вне остальной массы граждан, то бишь, подданных, не может послужить опорою революционного движения против абсолютизма. Рассматривать интеллигенцию, как опору этого движения, можно только в том смысле, что-бы, при ее помощи, привлечь на его сторону ту массу населения, в которой она пользуется наибольшим влиянием. В противном случае, она по своей малочисленности, даже если соединить все ее оттенки, просто бессильна сослужить ту службу в борьбе за конституционные гарантии, которую от нее требует И. П. Вот тут-то и является крайне важный вопрос: в какой части населения наша интеллигенция может иметь или уже имеет наибольшее влияние?..»

Рабочие классы, по необразованности своей, не могут понять пользы свободы слова и т. д.; их поэтому приходится оставить вне арены борьбы с абсолютизмом.   Остаются, стало быть, привилегированные классы.   Автор не говорит этого прямо, но они фигурируют у него под другими названиями. «Если бы земства и города дружно подняли свои головы»... заявляет он.  «Если бы все общество дружно и энергично вступилось за свои права»... и т. д. Но что такое наши земские и городские учреждения? Это  представительные собрания привилегированных в имущественном или профессиональном отношении классов. Из кого эти собрания преимущественно состоят? Из культурных по своей  материальной  обстановке и по образу жизни элементов, добрая половина которых так же заслуживает название «интеллигенции», как сама толпа Разуваевых, Колупаевых, Поляковых, Губониных и т. д., которых представителями они являются . Наконец, «общество» в целом представляет собою опять таки ничто иное, как массу сюртучников и фрачников, т. е., тот элемент привилегированных классов, который одевается, ест, пьет, устраивает себе удовольствия, на манер цивилизованных европейцев. Эта-то часть нации и составляет, так называемый, культурный слой «русского народа». «Интеллигенция» в смысле совокупности действительно образованных людей является небольшим меньшинством «общества», и из этой интеллигенции наибольшим влиянием пользуются в культурной среде разновидных Разуваевых, крупных и малых Бобринских, Горвицев, коммерческих и иных дельцов,  духовно родственные им Суворины, Аксаковы, Катковы и, пожалуй, еще «Голос» Краевского.

«Таким образом, предложение автора привлечь к революционному движению во имя политической свободы одну только «интеллигентную часть нации», при внимательном рассмотрении сводится к тому, чтобы опереться в революционной борьбе исключительно на высшие и средние классы, отчасти при посредстве их официально признанных руководителей в земских, городских и дворянских собраниях, отчасти при посредстве всей массы внешне облагоображенных культурной обстановкой жизни.

«Спрашивается теперь: можно ли рассчитывать, чтобы конституционные гарантии, завоеванные помимо активного содействия низших классов, обеспечивали за последними одинаковые с высшими классами политические права?   (Мы говорим исключительно об юридических гарантиях и соответствующих им общественных учреждениях, оставляя совершенно в стороне вопрос о бесчисленных нарушениях политических прав рабочих, вследствие отсутствия экономической обеспеченности большинства народа). Нам стоит только припомнить, как были завоеваны конституционные гарантии рабочих классов в других странах, чтобы ответить на этот вопрос.»

Показав на целом ряде примеров из истории Запада, что «наибольшими политическими гарантиями рабочие массы пользуются только там, где они сами долго и многократно боролись всякими средствами за свои политические права», я подчеркивал далее, что в обществе, разделенном на эксплуататоров и эксплуатируемых, иначе и не могло и не может быть. В таком обществе «все, что ни делается для интеллигенции», делается ео iрsо не для всей нации, а лишь «для  того класса, с которым она связана воспитанием и материальными условиями существования»  своя рубаха ближе к телу.

«Без всякого сомнения, в рядах русской интеллигенции немало честных и глубоко преданных народным интересам людей...   Но какую силу изобразят они собою в момент заполучения в России конституционных гарантий, если, следуя совету И. П., рабочие массы не будут играть никакой роли в борьбе за эту конституцию? Народ не организован не только в массе, но и в лице своих наиболее активных элементов.  Народное сознание не затронуто до конституционной революционной борьбой, мысль народа не подготовлена хотя бы в некоторой степени к совершающемуся политическому перевороту,  словом, тот общественный элемент, который представляет собою естественную опору истинно демократической интеллигенции, окажется стоящим где-то вдали, на заднем фоне, без всякого сознания своего значения и в полном неведении относительно усилий на его пользу истинных его друзей. Последние логикой событий обречены будут на роль бессильных идеалистов, пророков в пустыне.

«Зато, с другой стороны, толпа всевозможных хищников и дельцов,  в чуйках и сюртуках,  «культурных» и некультурных,  быстро сорганизуется и образует крепкий оплот для своей интеллигенции. Суворины, Марковы, Озмидовы, Молчановы, Новосельские, Рененкампфы.... выплывут на поверхность политической и общественной жизни, в качестве естественных трибунов и вождей разуваевского класса.»

В заключение я старался на конкретных примерах показать непосредственную заинтересованность народных масс России в завоевании «прав человека и гражданина» и наличность достаточно конкретных зацепок в положении, потребностях и стремлениях этих масс для агитации в пользу «политических реформ».