Раскол общества "Земля и Воля" - 4

Несколько позже я передал Стефановичу содержание моей беседы с Желябовым, и он мне чуть не теми же словами, как Желябов, ответил: «Да ведь этого мы и хотели! Но другая сторона, мол, ни на какие компромиссы не шла».

Согласие Желябова, с одной стороны, и Стефановича, с другой, с моей формулировкой взаимоотношения между политической борьбой и социалистической деятельностью было чисто словесное: оно было плодом недоразумения, вытекавшим из того, что мы в одни и те же слова вкладывали различное содержание. Лишь недавно вернувшись из заграницы в Россию и не пережив непосредственно событий и этапов революционного движения за довольно продолжительное время моего пребывания заграницей, я должен был еще специально ориентироваться в партийных разногласиях и взаимоотношениях представителей обеих фракций, чтобы получить вполне отчетливое, конкретное представление о содержании и степени этих разногласий.

Вот что рассказывает Фигнер о настроении и взаимоотношениях двух частей партии накануне раскола: «По мере того, как часть программы, гласившая об обуздании произвола правительственных агентов, все более и более сосредоточивала на себе внимание петербургских землевольцев, сами они все менее и менее заботились о своих провинциальных товарищах: все средства и силы шли на освобождения, на террористические акты; приток тех и других в провинции все сокращался и они пришли, наконец, в совсем захудалое состояние».

«Мало того, началось и нравственное разъединение. Петербургские землевольцы, упоенные успехами, раздраженные неудачами, в пылу борьбы, которая требовала постоянного напряжения сил, но, вместе с тем, давала неслыханное по своей силе средство для агитации, с удивлением и презрением стали смотреть на тишину саратовских сел и тамбовских деревень. Отсутствие там всяких признаков активной борьбы, видимая безрезультатность пребывания в деревне целых десятков лиц возмущали их до глубины души».

«Если десятки революционеров, посвятившие деревенской деятельности более двух лет, оказывались не в состоянии не только поднять народ, но даже представить какие-либо фактические данные относительно возможности подготовления народного восстания в ближайшем будущем, то к чему дальнейшее пребывание их в деревне? Каждый член, остающийся среди крестьян, казался им отнятым от той кипучей борьбы, которой они отдавались с увлечением. Народникам же, в тесном смысле слова, казалось, что городские землевольцы занимаются фейерверками, блеск которых отвлекает молодежь от настоящего дела, от народной среды, столь нуждающейся в ее силах. Убийства генералов и шефов жандармов были в их глазах работой менее производительной и нужной, чем аграрный террор в деревнях; террористические акты проходили в деревне бесследно, не над кем было наблюдать производимое ими впечатление; без пролога и эпилога, они не потрясали и самих деревенских землевольцев; они не переживали тревог, опасений и радостей борьбы; среди однообразия необозримых степей и моря крестьянских голов, они не оплакивали товарищей, которые шли на казнь».

Позволю себе процитировать еще несколько строк и из «Воспоминаний» землевольца другого течения, Аптекмана.

«Непосредственная активная борьба с правительством в той или другой форме фактически становится стимулом революционных действий людей 1878 года. И революционер становится все более и более агрессивным. Даже внешность его преобразовывается: вместо прежнего чумазого пропагандиста в косоворотке и больших сапогах,  пред нами джентльмен, весьма прилично одетый. У него за поясом кинжал, а в кармане револьвер; он не только будет защищаться, но и нападать; он даром не отдаст своей свободы... Революционные силы все более и более оттягиваются в город, борьба все более и более непосредственно направляется на правительство,  она становится политической борьбой. Мы на словах открещиваемся, как от «нечистого», от политической борьбы, мы негодуем, когда либеральная пресса ехидно упрекает нас в том, что мы свернули с намеченного нами пути, но фактически  увы!  мы, помимо нашей воли, ведем политическую борьбу».