Кампания 1807 года - 31

 8 апреля, в час утра, я собрал свои войска для штурма. Я заставил людей снять тесаки, перевязи, верхнюю одежду и оставил при них только по 10 патронов, которые они уложили в карманы мундиров. Я по опыту знал, что во время приступа самое худшее, когда солдаты стреляют. Зная также, что Ловейко не всегда умел владеть собой, я весь вечер не упускал его из виду, но как только моя колонна начала свое движение, он как-то ускользнул от меня и сейчас же направился в свою палатку, где и выпил большой стакан водки, совершенно его опьянивший. Сделано это было, как он говорил, для придания себе храбрости; очень жаль, что для этого требуются такие возбуждающие средства. [89]

 Когда колонна подошла к редуту, турки зажгли бочку смолы, помещенную на жерди, и через это я понял, что мы были открыты. С рассветом дня, войска атаковали редут. Запорожцы довольно живо напали на левый фланг, но в это время их начальник, молодой Гельфрейх, был убит, и они, без своего предводителя, рассыпались в беспорядке. Егеря ворвались в редут, но, к крайнему своему изумлению, нашли там второй ретраншемент, заставивший их остановиться. Все турки, находившиеся между этими двумя укреплениями, были убиты, но, несмотря на это, мы все же не могли перейти это неожиданное препятствие.

 Алексопольский батальон повел дело крайне неудачно; хотя офицеры и храбро жертвовали собой только для того, чтобы показать пример, гренадеры все-таки запрятались в ров и скорчившись там стреляли на воздух, выпустив, таким образом, то небольшое количество патронов, которыми я их снабдил. Турки же с своей стороны, оставаясь за бруствером, стреляли по прицелу в каждого, кто только отделялся от толпы.

 Я был в резерве, состоящем из батальона Бутырского полка. Ловейко обратился ко мне за помощью, и я дал ему две роты, которые возобновили атаку, но оба капитана были убиты, а солдаты с большими потерями отступили (В этом виноват отчасти Ловейко, который, не имея ни малейшего военного опыта и будучи совершенно пьян, вместо того, чтобы атаковать в колоннах, развернул обе роты и повел в атаку на редут захождением к центру своих обоих флангов).

 В это время я подходил с двумя другими ротами не для того, чтобы начинать новую атаку, от которой я не ожидал успеха, но чтобы помочь отступлению своих, которым я приказал так поступить вследствие донесений, полученных мною от Венансона и Рошешуарта; они извещали меня о всех происшедших событиях и сообщали, что турки, в больших массах, собираются высадиться на остров недалеко от редута.

 Отступление произведено было в большом беспорядке. Я собрал всех не раненых и построил их позади двух рот Бутырского полка, остававшихся у меня в полном порядке, и двигаясь вперед, таким образом удержал несколько натиск турок. Я собрал также всех раненых, но еще имевших силы двигаться; остальные же были замучены турками, особенно некрасовцами, самым ужасным образом. Когда они излили всю свою жестокость на этих несчастных, они им отрезали головы, a тела бросили в Дунай. Я в продолжение целой недели с состраданием глядел, как перед моими глазами плыли эти изувеченные трупы. [90]

 Мы взяли 2 знамени -- трофеи, стоившие нам так дорого! Один артиллерийский офицер заклепал пушку, но потерял ухо, которое ему отрезал турок саблей. Наши потери в этом несчастном деле заключались: убитыми 8 офицеров и 158 солдата, ранеными: генерал Ловейко, 16 офицеров и 220 солдата, всего 408 человека, из коих 200 было из батальона Алексопольского полка. Турки потеряли 200 человек из 600, бывших в редуте; а Мейндорф, еще накануне, уверял, что ему отлично известно через шпионов, что там их не больше 150 человек.

 Подозревая, что такой человек, как Мейндорф, способен донести на меня, я сознал, что мне ничего более не остается, как оградить себя от подобных выходок с его стороны. Для этого я написал донесение, в котором подробно и точно объяснил ему свое поведение, а также изложил, что он, по моему мнению, дол-жен был сделать. Это донесение конечно его очень компрометировало; он почувствовал и понял, с какою целью я это сделал. Я просил его передать мой рапорта генералу Михельсону, но он этого не сделал, и Михельсон мог узнать истинное положение дела через меня несколько времени спустя. Было положительно жутко служить под начальством такого генерала, против которого приходилось принимать такие предосторожности.

 В этом деле, как и во многих других, бывших в начале этой войны, наши офицеры выказали необыкновенные способности, но иногда я переставал узнавать старых солдата 1790 г. ((1827 г.) Но я узнал их опять в 1812, 1813 и 1814 гг.; они всегда считались и будут считаться лучшими солдатами всей Европы; вполне понятно, что под Аустерлицем и в 1907 г. они нуждались в опытности; они были храбры, но всему удивлялись. Прежде, русская пехота составлялась только из великоруссов, малороссы же считались негодными для пехоты, но прекрасными кавалеристами. Со времен Павла все было перепутано и в состав пехоты вошли также: 1) поляки -- хорошие солдаты у себя, но не с особенным усердием сражавшиеся за Россию; 2) финны, ливонцы, и вся эта смесь только портила русскую пехоту. Солдата утомляли и отвращали от службы совершенно бесполезными ученьями или заставляли их делать именно то, что обыкновенно не делается, да и не может делаться на войне. Суворов -- единственный русский генерал, высокий гений которого так хорошо знал в судил дух своей нации, Суворов, на которого должно смотреть как на величайшего генерала, бывшего когда-либо в России, практиковал свои войска обучением вымышленных сражений, делавших их непобедимыми. Он заставлял их взбираться на укрепления, производил настоящие атаки кавалерии на пехоту, пропуская первую сквозь раздвинутые ряды второй. Эти упражнения были настоящими сражениями, во время которых нередко бывали и раненые, но за то, таким образом, он приучил своих солдат к виду войны и выучил их, как надо брать приступом, рассеиваться, собираться и т. д. Со времен же Павла, войска упражнялись только ружейными приемами, пустячными, но в то же время очень утомительными; еще более пустячной гарнизонной службой и мирными маневрами, где требовалась геометрическая точность, что на войне конечно немыслимо. Но если солдаты со времен Екатерины стали гораздо ниже, офицеры этого периода значительно поднялись против прежних. Образование в России сделало большие успехи, и многие молодые люди, еще до поступления на службу, в своей семье проникались идеями образования, которое, до этих пор, не приходило им в голову. Затем, во время царствования Екатерины, всякий более или менее достаточный дворянин записывался в гвардию, где всегда находилось от 8 до 10 тысяч сверхштатных офицеров. (См. подробности Русской Армии). Теперь же в гвардию принимали только по штату, а остальные дворяне, желающие служить, принуждены были поступать в армейские полки. В настоящее время, во всех корпусах, среди офицеров, можно найти молодых людей из хороших семей, воспитанных и образованных, тогда как прежде встречались только неучи, из крестьян, просидевших 10 -- 15 лет в нижних чинах и обладающих всеми пороками их происхождения и общим недостатком образования и принципов). [91]

 Для отвлечения внимания от истинного направления атаки на редут я приказал сделать сначала фальшивое нападение на нижний редут.

 Поручение это я возложил на Шелиота с его волонтерным полком, состоявшим тогда из 300 человек.

 Люди эти отступили назад, в город, в страшном беспорядке, но Шелиота с ними не было, и я думал, что он убит.

 Дней через десять после этого, мы как то заметили в камышах вооруженного человека, с трудом двигавшегося и жалобно стонавшего. Я приказал привести его в лагерь и, к нашему удивлению, этот человек оказался Шелиотом; он был ранен, бос, с ранами на ногах, одежда в лохмотьях. Мы ухаживали за ним, лечили его и, через несколько дней, он настолько поправился, что мог говорить. История, которую он нам рассказал, так необыкновенна, что я не могу не занести ее сюда.

 Он рассказал нам; как он подошел к редуту, когда турки уплыли на лодках, как двое татар, остававшиеся перед укреплением, выстрелили из ружей, и все его волонтеры обратились в бегство. Он сам был ранен и взять в плен, где с ним очень дурно обращались в продолжение 6 дней, а главное -- очень мало кормили. Встретившись случайно, среди турок, с одним татарином, которому он, некогда, оказал какую-то услугу в Одессе, он воспользовался его помощью, которую тот из [92] благодарности к нему предложил, он, ночью, бежал. 5 дней он бродил по болотам, питаясь одним тростником и, наконец, он набрел на наш лагерь.

 Вся эта истории была тем менее правдоподобна, что при нем оставались его часы и кошелек, которых, конечно, турки не оставили бы у него, если бы он действительно находился в плену. Все турки, которым я говорил о нем, во время перемирия, уверяли меня, что они ничего не слышали об этом анекдоте; а затем, что у них принято оставлять нескольких пленных офицеров, будь они ранены или нет, у себя. Таких пленников они посылают своим начальникам, a те уже отсылают их в Константинополь. С другой стороны, какой интерес был Шелиоту мучить себя и, оставаясь без пищи, бродить 10 дней по болотам. История эта остается загадкою для всех.

 Шелиот был поляк, атташе при герцоге Ришелье; его брат заведовал одной из его канцелярий. Это был умный и деятельный человек. Он получил орден св. Владимира и если все, что он рассказывал, правда, то полученный им крест приобретен дорогой ценой.

 Неудача этого нападения очень меня опечалила и привела Мейндорфа в крайне затруднительное положение. Его реляция об этом деле была очень тонко запутана, но все же она обманула Михельсона и весь двор, и офицеры получили награды.