Кампания 1807 года - 15

 Мейндорф, испуганный всем происшедшим, ужасно просил меня охранять Килию, но я был совершенно спокоен за судьбу этого города.

 Килия, так же как и Акерман, в последнюю войну, была готической крепостью, построенной генуэзцами. Тот самый инженер, который перестраивал и уменьшил Измаильские верки, также срыл и Килию, перестроив ее по-новому; но перестроенная крепость далеко не так была сильна, как прежняя. Это было каре из четырех бастионов, облицованных камнями и обнесенных палисадом, ров был широкий, но не глубокий, там был проложен прикрытый путь. Килия не могла быть взята приступом, а для осады ее требовалась от 10 до 12 дней. Верхнюю часть вала, насыпанную из песчаной земли, можно было легко снести полевыми батареями; также без особого труда, даже без устройства брешь-батарей, можно было разнести эту маленькую крепость, не имевшую ни блиндажей, ни казематов. Для защиты ее нужно 1.500 человек.

 Я хотя и не опасался атаки со стороны турок, но все же, чтобы успокоить Мейндорфа, приказал окружить предместье ретраншементами. Замечательно, что в исполнении этой меры предосторожности сами турки, жители Килии, с большим усердием [612] помогли нам в этих работах и предлагали нам принять их для защиты крепости, так велик был страх, внушаемый им Пегливаном. Я так был в них уверен, что принял их предложение.

 Если действительно Мейндорф боялся, чтобы турки не предприняли чего-нибудь против Килии, он мог бы помешать им, приказав произвести демонстрацию перед Ялпухом.

 Турки могли бы пройти в Килию вдоль Дуная, по очень узкой, грязной и перерезанной дороге, на которой я разрушил все мосты и, в том месте, где дорога входит в предместье, построил редут; кроме того, в Климетце, что в 20 верстах от Килии, поместил 8 канонерских лодок.

 Флотилия наша была довольно многочисленна, и вся собрана в Килии, куда прибыла из Николаева -- места ее сооружения. Про нее свободно молено сказать, что она почти что никуда не годилась как по своей конструкции, так и по составу и значительно уступала флотилии, взятой нами в 1790 г. в Измаиле.

 Наша флотилия состояла тогда из кораблей всех размеров и особенно из Lancons очень больших и, в то же время, очень легких. Имея на своих бортах большие пушки, они могли открывать сильный огонь даже во время движения и действовать на оба борта, новые же канонерские лодки, сделанные по самым плохим моделям, были страшно тяжелы, дурно ходили под парусами и очень медленно под веслами; они имели по одной пушке на носу и на корме. Пушка, находящаяся на носу, действительно вертится как бы на стержне, но маневр этот так затруднителен и медлителен, что выстрелы из этой пушки можно считать только прямыми. Огонь из фальконетов и камнеметных мортир также очень незначителен и мог служить только для обстрела причаливания; для такой стрельбы надо было постоянно ставить судно поперек реки, чтобы метить на берег. Думают, что эти тяжелые мортиры представляют много выгод для действий против земляных батарей и во всех случаях, когда берега возвышенны, или когда судовые орудия не могут удачно действовать против береговых закрытий, но флотилия сама должна преодолеть множество трудностей, а в узкие каналы ей даже опасно входит. На каждой из таких лодок было по 3 или 4 матроса и по 2 артиллериста, тогда как нужно было, по крайней мере, человек по 25 солдат из сухопутных войск, для наблюдений за действиями выстрелов, да и вообще требовалось много народа, которого мы не в состоянии были дать.

 В 1790 г. наша флотилия представляла толпу корсаров, [613] авантюристов и других негодяев, но в 1807 г. она была регулиризована, разделенная на экипажи, дивизии и состояла в ведении Императорского флота. Тем не менее, состояние флотилии в настоящее время, по сравнению с 1790 г., не было лестно для ее начальников, так как если в 1790 г. служившие в нашей флотилии поражали дерзостью своих действий, то моряки 1807 г. были осторожны и предусмотрительны более, чем это требовалось. Я думаю, что употребление флота на реках и озерах будет полезно только в том случае, если заведывание им будет поручено офицеру сухопутных войск, не следящему так тщательно за компасом и не прибегающему к постоянному предлогу -- противному ветру, составляющему вечное оправдание моряков, не желающих ничего делать.

 Если бы в 1790 г. русский флот был бы поручен морским офицерам, он наверное не вышел бы из Крымского порта в октябре месяце, не вошел-бы в устье Сульвинии, вблизи Измаила, и мир не был бы заключен в следующем году. Рибас, который постоянно говорил: "я не знаю, что значит ветер и хочу быть в Измаиле" -- действительно достиг своего и взял город.

 Я был единственным, который заставил флот войти в берега Дуная, через устья Килии; моряки же утверждали, что глубина была недостаточна для канонерок. Действительно там была большая песчаная мель, но которая все же не могла препятствовать плаванию наших лодок. Такова-то была в то время в России небрежность, распространявшаяся решительно на все! Мы хотя, за последние два года войны, и заняли Килию, Измаил и остров Четал, но не было ни одной точной карты, ни сухопутной, ни морской, ни речной.

 Генерал Кутузов, командовавший в 1791 г. в Измаиле, не поставил себе в труд сделать что-нибудь по занятии города. Он выходил из своей комнаты только для того, чтобы пройти к одной из своих владычиц. В 1790 г. я видел запорожский флот, вошедший в Дунай через устье Килии в самую низкую воду. В 1807 г., напротив, вода была очень высока. Прежде всего, я приказал измерить глубину и, найдя, что воды достаточно, я велел сделать карту и отдал приказание войти в устье. Моряки долго противились, но, наконец, послушались. Не принимая спешных предосторожностей, они под парусами вошли в реку и измерили глубину. С этих пор и другие суда делают то же самое. При высокой воде, канонерские лодки могут свободно плавать, для того же, чтобы они могли держаться и при низкой, непременно нужно облегчить их, сняв груз. [614]

 Первым вошел в Днестр капитан-лейтенант Машин с 8-ю судами, за ним следовал контр-адмирал Семен Пустошкин.

 Де-Траверсе, адмирал и начальник флота на Черном море, постоянно занятый преувеличиванием заслуг своих подчиненных и стараясь нравиться им, представил двору этот вход в открытое устье реки как необыкновенный подвиг. Пустошкин, малодушный человек и весьма средний офицер, удостоился получить Анну. Он даже не потрудился сесть на одну из лодок, а просто приехал в карете из Одессы к Днестру. Он соглашался войти в устье Дуная, только через Сулин, когда редут, защищающий вход, будет, по моему приказанию, взят. К счастью, я избавился от него, так как его перевели в Севастополь, командовать флотом. Он (как увидим дальше) оказался очень плохим командиром. Машин остался начальником Днестровской флотилии.