Тюрьма в Ваце - 1

XV. Тюрьма в Ваце

 В городской тюрьме Ваца режим был гораздо мягче, чем в Шопроне. Обошлось без раздевания догола, и уже на следующий день меня поместили во второе отделение, находившееся на первом этаже старого здания. Его начальником был главный охранник Ференц Кларик. Меня ввели в общую камеру, в которой уже сидели др. Карой Шомоди, осужденный на 15 лет, бывший секретарь трибунала, который при диктатуре был секретарем комиссара юстиции Ронаи, др. Иштван Фёльдеш, также бывший секретарь трибунала, который при диктатуре был обвинителем, и Лайош Киш, в прошлом печатник, который в Советском Союзе стал писателем, там вышел его роман, если хорошо помню, под названием "Красный город". Последние были осуждены на 5-6 лет. В соседней камере сидел младший брат д-ра Шомоди Эден, который также был секретарем трибунала и был осужден всего на два года государственной тюрьмы, но в те годы заключенные, государственные заключенные и арестованные сидели вместе. Позже, в 1948-49 году, Эден Шомоди был руководителем Верховного суда, вторым председателем. Когда при Ракоши начали расправляться с социал-демократами, его также сначала отправили на пенсию, а потом отобрали пенсию, после чего они вместе с женой выбросились с пятого этажа и погибли. Карой Шомоди оказался в Советском Союзе, где переехал в Крым и работал в министерстве Крымской Автономной Республики, женился, у него родилась дочь. В 1937 году его расстреляли.

 Отец д-ра Шомоди, также судья при трибунале, женился на еврейке. Шомоди родился христианином, однако по материнской линии он выглядел так, как Ребе Менахем Цицесбейсер из сказки "Янко-перчик"

 Через несколько дней двух заключенных на небольшие сроки, Фёльдеша и Киша, перевели, и на их место пришли Иштван Маутнер и Марцель Фельдмар. Обоих в апреле присудили к смерти за подстрекательство к мятежу и убийству, их обвиняли в том, что они якобы хотели убить Миклоша Хорти, но приговор был смягчен и им заменили смертную казнь на пожизненное заключение.

 С политическими заключенными в тюрьме Ваца обращались гораздо мягче, чем в шопронской тюрьме. Поначалу, когда я туда приехал, все могли ходить в собственной одежде, камеры на запирали, арестованные могли свободно гулять в тюремном дворе, играть в шахматы, а главное - вести политические споры, и каждый день все буквально вырывали друг у друга газеты, потому что были убеждены, что если не сегодня, то завтра обязательно выйдут на свободу. Позже этот режим изменился, арестованных стали запирать в камерах, и разрешалась только получасовая ежедневная прогулка под присмотром охраны. Здесь мы жили в общих камерах, железные кровати не нужно было складывать, и тот, кто хотел, мог целый день валяться на кровати.

 В нашей камере я был самым старшим по возрасту, и так как нас было четверо, кому-то нужно было взять на себя поддержание порядка. Марцел Фелдмаер был болен туберкулезом в активной форме и всегда держал в кармане бутылочку из темного лилового стекла, в которую отхаркивался. Шомоди выглядел таким измученным, что я думал, что он не протянет и двух месяцев, у него, между прочим, была привычка каждый день три-четыре раза садиться на парашу, а уж во время обеда обязательно, кроме того он не любил мыться. Даже когда стояли совсем теплые весенние дни, он все еще продолжал спать в шерстяных женских трико и толстых носках. Однажды когда он снял носки и я увидел, какие у него грязные ноги, я попросил принести горячей воды и заставил его, пока мы были на прогулке, вымыть ноги, и начиная с этого дня я каждые 4-5 дней просил принести ему горячей воды для мытья ног, потому что грязь настолько въелась в кожу ног, что он не мог их отмыть.

 Жизнь в тюрьме особенно тяжела от отсутствия сексуальной жизни. Но я думаю, что курильщики не меньше страдают от отсутствия курева. Вероятно, курильщикам еще больше хочется курить из-за ненормальной половой жизни. В тюрьме курение запрещается. Того, кого заставали за этим, строго наказывали, запирали в темную камеру, а то и заковывали в кандалы. В Ваце, к вящему огорчению заключенных, начальник тюрьмы не курил. Время от времени он обходил камеры и если сразу же замечал, если кто-то курил. В этом случае он устраивал "шмон". Это означало, что заключенных выгоняли в коридор, а в камере два-три охранника переворачивали все вверх дном, выворачивая содержимое соломенных матрацев на пол, так как они уже знали, где можно спрятать что-нибудь. В этих случаях найденные вещи отбирали, а курильщиков наказывали.

 В тюрьме не просто было найти спички. Их заменяли т. н. "чернухой". "Чернухой" называлось приспособление, состоящее из стальной пуговицы, через отверстие которой протягивали нитку. Один конец нитки заключенный держал в зубах, а другой быстро крутил указательным большим пальцам, и в результате этого пуговица начинала быстро вертеться. Левой рукой он держал рядом с пуговицей кусочек кремня, из которого под влиянием трения начинали сыпаться искры. Когда одна такая искра попадала на черную материю, находившуюся в жестяной коробочке, которую он также держал в левой руке, то ее начинали быстро раздувать, и материя начинала гореть. После того, как закуривали, коробочку закрывали, и материя переставала гореть из-за отсутствия кислорода.

 Самую лучшую черную материю получали из казенных простынь. Отрезали часть простыни, ее поджигали, но доводили только до тления. Однако для этого нужно была большая практика, так как если горящий кусок гасили раньше времени, то он не загорался от искры, а если передерживали, то кусок сгорал и его уже нельзя было использовать. Поэтому поджиганием простыни занимались обычно самые опытные старые арестанты. Но за сжигание казенных простынь строго наказывали. Старые заключенные занимались производством "чернухи" в качестве промысла и этим жили. Когда в тюрьме появились политические заключенные, то использованные казенные простыни заменяли купленными у них, потому что простыни, которые покупали у политических, не подходили для этого дела. Настоящую "чернуху" можно было получить только из казенных простынь.

 Шей, этот старый заключенный, рассказал мне, что свой последний грабеж он совершил в квартире миллионера, который всей семьей отправился отдыхать за границу и квартира оставалась пустая. Так как за ним было уже много преступлений и в Венгрии и за границей, он пользовался резиновыми перчатками. После грабежа полиция арестовала его, и хотя он не признался в этом грабеже, его все же предали суду. В суде полиция утверждала, что вина Шея установлена дактилоскопическим путем, так как найденные на месте преступления отпечатки пальцев совпадали с его отпечатками пальцев, хранившихся в полиции. В суде, рассказывал Шей, я мог только отрицать, ведь не мог же я сказать, что полиция не могла найти там отпечатки моих пальцев, так как я был в резиновых перчатках, ведь в этом случае я признался бы, что совершил этот грабеж. Поэтому суд и дал мне "пять пудов" (пять лет).

 Шей сказал, что сыщики в полиции уже знают, как работает тот или другой профессиональный вор, и в случае небольших преступлений хоть и доставляют его в полицию, но отпускают. За это в тех случаях, когда крупное преступление совершил кто-то новый, в полиции вызывают одного-двух старых преступников и приказывают им найти преступника, иначе за это будут наказаны они сами. В этих случаях сами преступники разыскивают виновника с помощью своих связей в преступном мире.

 Я хорошо помню, как в 1922 году, во время моего кратковременного пребывания в Ленинграде, у одного германского дипломата украли на вокзале чемодан. Милиция вызвала нескольких старых воров и сказала им, что случилась большая неприятность, так как украли чемодан дипломата, поэтому этот чемодан в тот же день должен быть доставлен в милицию. И действительно, сами воры в тот же день вернули милиции чемодан.

 Несколько слов об официально разрешенных свиданиях. Свидания дирекция тюрьмы давала только ближайшим родственникам, по определенным дням, и только раз в месяц. В таких случаях заключенных выстраивали вдоль стены в коридоре, где находилась дирекция, на расстоянии двух шагов друг от друга. Пришедшие на свиданье стояли напротив заключенных на расстоянии трех шагов, а между ними - как по своеобразному коридору - прохаживались туда-сюда или стояли охранники или жандармы. Естественно, ни о чем таком, что было секретом, говорить было нельзя, и обычно разговор касался только семейных дел, потому что мало кому было приятно подвернуться грубостям со стороны жандармов.

 Один предприниматель основал в тюрьме Ваца обувную фабрику, рабочими которой были заключенные. Владелец догадался, что большую часть производимой обуви разворовывают, и поэтому обратился с жалобой к начальству тюрьмы. Выяснилось, что обувь вывозится из тюрьмы вместе с мусором. Это можно было сделать только с помощью охранников. Поэтому в тюрьму прибыли детективы для того, чтобы выбить из заключенных, кто из охраны вошел в сговор. Из заключенных в этом деле главную роль играл Шей, и поэтому детективы взяли его в оборот прежде всего. Однако он как "вор в законе" не желал назвать охранников, замешанных в этом деле, поэтому его били до тех пор, пока он не умер от побоев. Вскрытие показало, что в результате побоев ему отбили почки. Это мне рассказывали уже в Москве те заключенные, которых обменяли позже, чем меня.

 Во время моего пребывания в тюрьме я очень много говорил с преступниками, прежде всего с профессиональными преступниками. Как юриста меня интересовала психология преступника. Между прочим, я разговаривал с одним молодым и красивым карманником, который рассказал, что на гулянье воровал деньги у крестьянских девушек, за что я его страшно обругал: уж если воруешь, то воруй у того, у кого много. "Тебе не стыдно воровать деньги у бедных служанок из деревни, которые зарабатывают в месяц всего 10 крон?" Но этот молодой парень было до того развращен, что в ответ только смеялся. И рассказал, чем обошлись ему золотые коронки на зубах. Профессиональные воры, когда дела у них идут хорошо, ставят себе золотые коронки, чтобы потом в тюрьме, где у них не будет ничего другого, снять их и продать.

 Этот вор рассказывал, что он в крестьянской одежде и в армяке ходил по большим ярмаркам. На ярмарках скота, где совершались крупные сделки, он высматривал себе денежного мужика, и ходил за ним до тех пор, пока не удавалось украсть его деньги. Однажды он по такому случаю сидел в корчме, когда вошли два жандарма, которые заговорили с ним, и когда он им ответил, один из них влепил ему страшную оплеуху и сказал:

 - Я тебе покажу, как выдавать себя за мужика с золотыми зубами, ты грязный вор.

 Ему еще повезло, что он отделался оплеухой.