Шопронская тюрьма - 3

* * *

 В тюрьме мы были размещены так, что работавшие в сушильной мастерской заключенные содержались в соседних камерах, в одном ряду на втором этаже. Когда рано утром открывали одну за другой двери камер, арестованные выстраивались в ряд и так шли в мастерскую. В полдень так же возвращались на обед и на отдых, а потом снова шли в мастерскую до вечера. Охранники в это время смотрели камеры и если находили, что пол не совсем чист, то чертили мелом на полу большой крест. Так как тюрьма не могла обеспечить арестованных обувью, разрешали ходить в собственных ботинках. У меня были туристские ботинки, подбитые шипами и с металлическими подковами. По вечерам до отбоя и по воскресеньям я постоянно ходил по камере взад-вперед из-за холода, и поэтому в моей камере пол быстро становился грязным. Когда в обед я возвращался в камеру, там всегда был белый крест на полу и уже несли горячую воду и швабру вместе с тряпкой. Я так и не смог как следует освоить мытье полов в тюрьме. После мытья на следующий день или на другой день на полу моей камеры опять был крест. Я спросил Шея, как опытного арестанта, что можно сделать. Он провернул "сделку". В обед я возвращался не в свою камеру, а в камеру другого арестанта, уголовника, а тот в мою, где мыл пол как следует. Это обходилось мне в дневную порцию хлеба.

 В конце 1919 - начале 1920 года тюремное питание было очень неважное. На завтрак давали болтанку, а в обед или вечером обязательно кукурузную кашу, мясо было только раз в неделю, большей частью в форме супа-гуляша. Тому, кто вынужден был довольствоваться только тюремной пищей, приходилось плохо. Я за время пребывания в шопронской тюрьме дважды получил посылки из Надьканижи, хлеб, сало, лук. Поэтому я, особенно пока был хлеб, был большим человеком.

 По воскресеньям в тюрьме было обязательным посещение церкви. Воскресные службы проводил старый лютеранский пастор, после службы можно было брать книги в небольшой библиотеке. У католиков при тюрьме была настоящая церковь. А к евреям время от времени приходил раввин. В библиотеке лютеранского пастора были книги только церковного содержания, произведения различных проповедников, а также переведенные с иностранных языков разные религиозные книги. Так, за несколько месяцев я так поднаторел в церковной науке, что мог бы соревноваться с любым проповедником.

 Одним зимним утром я проснулся от того, что моя правая рука совершенно распухла. Вечером, ложась спать, я не то, чтобы раздеться, но натягивал на себя все, что у меня было, чтобы спастись от холода. Я подумал, что получил какое-то заражение. Но охранник сказал, что ничего страшного не случилось, просто руки распухли от холода, но все же отвел меня к врачу. Врач установил, что рука отмерзла и нужно каждый день делать горячие ванны. К весне опухоль спала, но с тех пор моя рука так и осталась чувствительной к холоду и если я не ношу теплых перчаток зимой, то концы пальцев становятся как будто деревянными.

 На получасовую прогулку работавших в мастерской выводили во двор перед мастерской. Перед дверью мастерской стоял большой мусорный ящик. Можно себе представить, что попадало в этот ящик из тюрьмы, если у 90 процентов заключенных живот подводило от голода. И тем не менее некоторые не могли удержаться, чтобы не подскочить к помойке, когда охранник стоял к ним спиной. Я сам видел, как один заключенный вытащил оттуда свиное копыто и грыз его несколько дней.

 Малейшее нарушение дисциплины наказывалось в тюрьме темным карцером. В темном карцере шопронской тюрьмы водились крысы, и когда кто-то из заключенных попадал в карцер в первый раз, то другие предупреждал, чтобы часть дневной порции, особенного хлеба, он оставлял для крыс, потому что если этого не сделать, то крысы сгрызут его обувь и одежду и ему не будет от них покоя ни днем, ни ночью. Эти крысы уже были приучены к тому, что заключенный добровольно оставляет им часть своей порции, и в этом случае они довольствовались этим,

 Из моей камеры, если встать на табуретку, далеко была видна дорога, поле. В начале весны над моей головой слышался бесконечный стук и особенная песня. Сначала я не понимал, в чем дело, но потом догадался, что в камере надо мной сидит один цыган, и он, когда в камеру заглядывал первый луч солнца, начинал часами танцевать и петь свои цыганские песни.

 Весной 1920 года меня снова вызвали в судебный трибунал в Надьканиже. Меня обвиняли в воровстве и в нарушении права свободы личности. Директор тюрьмы отправил меня в сопровождении одного тюремного охранника, однако у него нашлось достаточно порядочности, чтобы выдать мне собственную одежду, в которой меня и отправили. На железнодорожной станции в Надьканиже я встретился с Кароем Вантушем, которого сопровождали 4 жандарма. Его также обвиняли в воровстве. По-видимому, в Надьканиже хотели понаслаждаться зрелищем, иначе какой был смысл в доставке на новый суд Вантуша, уже присужденного к смерти, из Будапешта из-за такого ничтожного дела, и меня, уже приговоренного к 12 годам тюрьмы, из Шопрона. Суд закончился тем, что и с меня, и с Вантуша сняли обвинение в воровстве, однако меня за нарушение права свободы личности осудили и, соединив два приговора, приговорили к 13 годам тюремного заключения.