Одна жизнь - 373

 Я, значит, жил у Валентины Ивановны, а Борис командовал зенитным взводом - это был сорок четвёртый год, в Москве - и мы раньше всех узнавали, какой город взят, потому что за сутки до салюта... тогда при взятии каких-то городов крупных в Москве были салюты. Приказ Сталина Левитан читал по радио - это был самый знаменитый диктор радио тогда всесоюзного, Юрий Левитан. Он читал приказ - и после этого был салют. А посколку Борис был командиром зенитного взвода, то он участвовал в салюте, поэтому их за сутки предупреждали, что будет салют, готовьтесь. Они стреляли из пушек, но не снарядами, а фейерверками этими самыми. И он за сутки к нам приходил и по большому секрету - это тайна была - говорил: завтра будет салют, взяли такой-то город. Так что мы это знали.

 И вот они меня кормили весь апрель и часть мая - у меня были талоны продовольственные, которые мне в госпитале на дорогу выдали - но мы их очень быстро отоварили на продовольственных пунктах армейских и съели. Вот, вот так я у них жил. К моему счастью Валентина Ивановна курила, я тоже курил, поэтому мне не было запретов для её папирос, она мне разрешала её папиросы курить - тогда сигарет не было, курили папиросы...

 Ну вот, наконец, пришёл май. Мы Первое мая отпраздновали у Алика Кузнецова. Алик Кузнецов - это был как бы приёмный сын семьи Конов. Он с детства жил у Конов, вот у Валентины Ивановна и Александра Феликсовича. Его мать была близким то ли другом, то ли что - я не знаю, вот почему он у них жил, то есть знал, но сейчас не могу вспомнить. Он прошёл войну, потерял обе ноги - стопы, у него не было стоп, обмороженные ноги были, и ему отняли стопы. Он был инвалидом войны. Он был женат, он был архитектор, он окончил архитектурный институт, был уже тогда известным архитектором, и вот мы у него встречали Первомай. Но он очень рано умер. Очень рано умер. Я не помню, в каком году, но умер. Вот... Я помню - мы торопились в эту ночь с 1 мая на 2-е, метро работало на час дольше, по-моему, до часа ночи или до двух, и мы торопились попасть на метро, чтобы домой приехать. Ну, и где-то в середине мая я всё, поехал, у меня, по-моему, литер был на билет, и я пошёл, получил билет. Меня снабдили жратвой на всю дорогу, проводили - и я поехал в Тобольск на поезде.

 Я не помню, рассказывал ли я, как ехал - на всякий случай расскажу. В вагоне в общем, в основном возвращались такие же, как я, раненые - это был май 1944 года. Там ехал один раненый - ну, инвалид уже войны - с сопровождением сестры. Сестры милосердия. В госпитале ему выдали сестру. При определённых состояниях здоровья давали сестру, чтобы довезла до дома. Так он всё к ней приставал, а она его отшивала - так у него ничего и не вышло. Она ему говорит: "Тебя жена дома ждёт, чего ты ко мне пристаёшь?" - "Не могу", - говорит. - "Всю войну женщину не трогал!". Ну, вот... ну, я-то мальчишка, меня этот вопрос тогда ещё не очень интересовал, хотя девятнадцать лет уже было... Ну, вот, в этой компании я познакомился с солдатиком, который возвращался тоже из госпиталя в Тюмень, он жил в Тюмени, а мне нужна была в Тюмени пересадка на пароход, чтобы ехать в Тобольск. И вот мы с ним приехали вечером поздно в Тюмень, и он меня позвал: "Пойдём, переночуешь у нас дома, нас сейчас встретят, всё такое..." Ну, действительно, встретили, там вечером ужин был, какой-никакой по тем временам, с самогонкой или с водочкой - не помню. В общем, я у них переночевал, утром позавтракал, меня накормили, и я, оставив рюкзак, пошкандыбал на пристань. Пешком, тогда автобусы там не ходили. Пешком пришёл на пристань, чтобы узнать, когда пароход, что как. Обнаружил на пристани огромный зал, сплошь заставленный кроватями, и там размещались вот такие, как я, кому нужно ехать дальше, кто из госпиталя возвращается домой. Там я встретил Вовку Корикова - не Геннашу Корикова, с которым я дружил, а Вовку Корикова, они однофамильцы были, просто однофамильцы, не родственники. Мы в Тобольске друг друга знали. Мы не учились в одной школе, мы просто знали друг друга, и в Тобольске раньше до войны, когда встречались на улице - "привет-привет", "здравствуй-здравствуй" - и проходили мимо. А тут мы оба возвращались с фронта, я - на костылях, а у него рука ранена была, локоть был ранен и у него рука не сгибалась и не разгибалась. Ну, всё, мне сразу же дали койку там, потому что пароход должен был быть то ли на другой день, то ли через день - я сейчас точно не помню. По-моему, через день, по-моему, две ночи мы там ночевали. Всё, билет дали тут же по этому литеру... Я сходил обратно туда, забрал свой рюкзак, распрощался с этим солдатиком... Я не помню его ни фамилии, ни имени, ничего, с его мамой. Отца по-моему, не было, то ли сестра была, то ли брат - не помню. Поблагодарил их и вернулся на пристань. Вот... А мне в Москве старые друзья родителей собрали деньги, по тем временам очень большие и одновременно никакие деньги - две тысячи с лишним рублей. Большие - если по этим деньгам покупать по государственным ценам, то есть в магазинах, что-то. Но в магазинах всё по карточкам. Ну, например, килограмм хлеба стоил рубль, а тут - две тысячи, ну, примерно так. Ну, а на рынке такой килограмм хлеба, батон хлеба стоил триста рублей, так что шесть буханок - вот и все две тысячи. Так что всё очень относительно. Они были зашиты у меня в поясе, чтобы не дай Бог, не украли, чтобы я этот пояс не снимал. А тут собралась компания вечером, на другой день ещё подъехали ребята, которым нужно плыть ещё дальше туда, на север - в Салехард, в Ханты-Мансийск, кто-то - и в Тобольск. Но знакомых, кроме Вовки Корикова, никого не было. Ну, там познакомились... и что? Ну, выпить надо за встречу, Господи, за то, что живы, за то, что домой возвращаемся - кто на костылях, кто без руки, кто без ноги. Ну, кое-как надо сброситься. А купить водку где? Водка-то в магазинах не продавалась, только по талонам, в карточке там - литр в месяц или два литра в месяц, я не помню - но по карточкам. Но зато там были тётки, которые торговали этой водкой. Я помню, Как сейчас бутылка поллитровая - 500 рублей. Вот и считай, если 2000 рублей на водку пустить - четыре бутылки. А так она стоила - я уже и не помню, сколько-то там. Не помню... Если по карточкам - не помню. Хотя нет, помню, по карточкам тоже она стоила 108 рублей литр, разливная, из бочек прямо, в бидон... В общем, короче говоря, мы сбросились, пришлось мне втихаря распороть этот пояс, достать оттуда сколько-то, сколько надо было там - пятьдесят рублей или... не помню. А тогда деньги какие были: рубль, три рубля, трояк, пять рублей, десять рублей, тридцать рублей. Вот и всё, других денег не было. Самая большая купюра была - тридцать рублей, красная такая. Ну, вот, значит, сбросились там - или по тридцать рублей - я уж сейчас не помню. Кто-то побежал, принёс бутылку водки... Ну, нас там собралось уже человек восемь, наверное, так что... Может, шесть, может, восемь - не помню точно. Короче говоря, мы эту бутылочку распили, закусили, у кого чего было, песенки попели... А на другой день пришёл "Алексей Буй" - пароход. Колёсный пароход... Нам с Вовкой Кориковым дали билеты в двухместную каюту второго класса, мы с ним в каюте ехали... плыли. А плыть, значит, две ночи: полдня примерно, ночь, целый день и ещё ночь. Значит, нужно было плыть по трём рекам - Тура, которая впадала в Тобол, Тобол, который впадал в Иртыш... Но он впадал в Иртыш уже примерно километрах в десяти - двенадцати от пристани Тобольской, то есть уже Тобольск на виду. Ну, в три, в четыре часа утра примерно мы пристали в Тобольске. Ну, а дальше я, по-моему, рассказывал, как я шёл домой, как я спрятал костыль под тротуар, чтобы с одним костылём к маме зайти, как искал там, где мама живёт, потому что она переехала на территорию института в общежитие... Дворник - женщина, видит, что идёт солдатик во дворе института учительского, спрашивает: "Сынок, ты кого ищешь?". Я говорю: "Да мама моя тут живёт" - "А как фамилия?" Я говорю: "Фелинзат". Она говорит: "Да нет, нету тут таких. А как звать-то маму-то?" Я говорю: "Ревекка Борисовна". - "Ах, ой, Борисьевна - ой, так ты сын её? Ой, сыночек!" - бросилась меня обнимать-целовать эта дворничиха. - "Борисовна! Ой, идём, я тебя провожу, ой, какое счастье, ой, Борисьевны сын приехал... ой...". Ну, в общем, она меня довела до этого домика и показала - вот дверь твоей мамы. Ну, это было, наверное, где-нибудь часов в пять утра, я ночью постучал в дверь. Мама спрашивает: "Кто там?" Мама спала. Она знала, что я должен приехать, но не знала - сегодня, завтра. Я говорю: "Мама, это я, Волик...". Она открывает... Нет, я не сказал "Волик", я сказал: "Мама, это я". Она открывает дверь и говорит: "Ой, Мося!" А Мося-то - это её младший брат родной. И говорю: "Ой, какой Мося?" Хе-хе...

 Ну, вот, вот так я приехал домой, в эту комнатку маленькую-премаленькую, где мама спала на сундуке, а я - на раскладушке. Вот... Вот, я хотел рассказать вот эту вот историю - может быть, я её рассказывал, может быть, это второй раз. Но вот то, что касается того обеда у Исаака Григорьевича - по-моему, я не рассказывал... Вот такая вот история, ребятки. Ну, пока - всё...