Одна жизнь - 190

В пятьдесят четвёртом году начались и такие, точечные реабилитации, и из лагеря, где сидел отец, начали выходить люди. Вот первым, кто вышел - Катаян. Мы жили в одном доме, его сын Серёжка - мы с ним дружили, Катаян по кличке Абдулло. Вот он воевал, после войны, по-моему, остался жив, а потом, как мне стало известно, он спился. Вот, отец его был одним из первых реабилитирован, и оттуда освобождён, из этого лагеря, и папа написал, что можно маме приехать на свидание. Ну, она поехала на свидание, приехала туда - а они же не зарегистрированы, у них разные фамилии, и там начальник этого лагеря... ну, тот, кто должен был дать свидание, говорит: "А вы кто такая? Где написано, что вы жена?" - и так далее... И тут с мамой случилось невероятное. Она вообще была трусиха, боялась всех этих работников - а тут с ней истерика случилась, она там кричала: "Когда меня в ссылку посылали - один раз, второй раз - так я была жена, а теперь я не жена?!"

 В общем, короче говоря, они свидание разрешили под этим давлением. Разрешили, и три дня можно было... три дня - вот там была комната свиданий - вот, значит, было свидание в течение трёх дней, после чего маме нужно было ехать обратно. Для этого нужно было приехать сперва в Караганду на автобусе, в Караганде купить билет, чтобы ехать уже в Оренбург, к нам возвращаться. Вот, ну, и какие-то письма там некоторые заключённые надавали, чтобы она их здесь бросила... ну, так сказать, нелегально, вот так же, как отец написал, а, я уже об этом рассказывал, по-моему, а нет - повторю...

 Вот, она стоит на вокзале в очереди за билетом, и вдруг к ней подходит какой-то в лагерной одежде, небритый мужчина и спрашивает: "Вы - Ревекка Борисовна, жена Давида Владимировича?" - "Да" - "А я - Яков Абрамович Иоффе". Мама говорит: "Ну, какой-то оборванец в лагерной одежде, небритый - почём я знаю, что он Иоффе, мало ли он кто...". Как-то очень настороженно к нему отнеслась... Оказывается... Ну, в общем, они поехали оба... он помог как-то достать билет, у него была справка об освобождении, о реабилитации - он был реабилитирован, и его, после того, как мама ушла от отца, в этот же день пришло туда, что он реабилитирован, и его тут же выпустили из лагеря, и он приехал в Караганду, чтобы ехать в Москву. А в Москве у него была жена и дочь. Вот, и они вместе сели в поезд, вместе ехали... Яков Абрамович на каждой остановке выходил дышать свободой. И на одной из остановок он отстал. А письма, которые он вёз, от других лагерников, он оставил у мамы, когда выходил гулять, он оставил их ей. И он отстал от поезда. И что делать? Значит, она приехала в Оренбург... Нет, она, наверное, прямо в Москву проехала, хотя не имела права... Ну, неважно, в общем, короче говоря, она с этими письмами... так она эти письма, значит, побросала в ящики, всё, наверное, как полагается, и остановилась у нашей близкой знакомой Настеньки... Анастасии Петровны, вот у которой были две дочки, Катя и Аня. Катю... Екатерину звали Рина, а Аню звали Анют... Аня. Вот на Ане был женат человек, Толя Касперович, с которым мы потом очень здорово подружились. Вот Вовец его знает, мы с Вовкой были у него, у Анатолия Ивановича. Он потом окончил институт, работал в Обнинске - я, по-моему, об этом рассказывал, и мы вместе ездили даже в Калугу, в музей Циолковского. И вот она остановилась у этой Настеньки, а Настенька жила в подвале. Леонова её фамилия, Анастасия Петровна Леонова, но все её называли Настенька. Я её называл Анастасия Петровна, а она как-то мне сказала: "Ты же меня заглаза всё равно называешь Настенька - ну, так и называй!" А когда я был на практике дипломной - декабрь cорок девятого и январь пятидесятого - то я жил сперва у них, а потом - у её матери. У её матери была комната в коммунальной квартире на Якиманке, и я там жил, там было даже печное отопление. Я эти два месяца жил вот там, на Якиманке, но почти каждый день шёл не домой, туда, к матери Настеньки, а к ним в подвал. И вот там я познакомился с Толиком, который ухаживал за Анютой. Он был студентом...

 Значит, мама остановилась у Настеньки, и вот в какой-то день раздаётся стук в дверь. Открывается дверь, и заходит шикарно одетый, в хорошем костюме, в шляпе, чисто выбритый, пахнущий одеколоном хорошим мужчина - это был Яков Абрамович, который отстал от поезда. Он приехал в Москву, привёл себя в порядок и стал искать маму: у него был адрес Настеньки - ему отец дал, папа дал адрес. Вот тут и произошла вот эта встреча... Потом мама, побыв там несколько дней, вернулась в Оренбург.

 Тут произошла такая интересная вещь. Вдруг раздаётся стук в дверь - у нас дома - я открываю - мама! И она говорит: "Почему вы меня не встретили?" Я говорю: "А мы не знали" - "Да я ж телеграмму давала!" - "Ничего мы не получали". Ну, мне даже показалось, что мама с каким-то недоверием к этому отнеслась, но: буквально не успела она прийти в себя после дороги - раздеться, помыться - как стук в дверь. Открываю дверь - почтальон принёс телеграмму, что надо маму встретить. Ну, вот такой курьёзный случай...

 И мама у нас жила до пятьдесят шестого года, до освобождения отца. Я, по-моему, уже рассказывал, как мама мне позвонила и плача, сказала, что папу реабилитировали - это был март пятьдесят шестого года, я, по-моему, об этом рассказывал. Потом проверю, если не рассказывал - расскажу... А в пятьдесят втором году бабуля из Оренбурга поехала в Ярославль рожать, как потом выяснилось, Улёху.