Рабочий день подошел к концу, но уйти домой сотрудники больницы не могли. Гроза и проливной ливень обрушились на Калининград. Хирурги собрались в самой большой ординаторской и коротали время. “Всех хирургов срочно в приемный покой!” - поступил телефонный сигнал. В приемном покое некуда было ступить: на кушетках, на носилках, на полу лежали люди. Трое из них не подавали признаков жизни. Вся группа спряталась от дождя под раскидистым деревом, в которое попала молния. Случайная грузовая машина привезла их в больницу. Было неизвестно, сколько прошло времени с момента травмы.
Трех больных, остававшихся неподвижными, взяли в перевязочную. Мы разбились на три бригады и проводили реанимационные мероприятия одновременно. Эти меры были однотипны: введение трубки в трахею и искусственное дыхание, внутриартериальное переливание крови, внутрисердечное введение адреналина, массаж сердца - вначале “закрытый”, затем “открытый” , когда хирург вскрывает грудную клетку и массажирует лежащее на ладони сердце...
В одной из бригад открытый массаж проводил я. Трудно описать чувство, когда бестрепетная до того сердечная мышца подает первые признаки жизни. По физическим ощущениям это можно сравнить с плохо отрегулированным мотором машины: “тук-тук-тук” - остановка, потом более продолжительный период сокращений - и остановка, затем все более глубокие сокращения и безостановочная работа сердца... У двух больных сердце удалось “завести”. У моего подопечного оно работало четырнадцать часов, у второго - восемь. Очевидно, между поражением молнией и оказанием помощи прошло слишком много времени. Глубина нашего разочарования была велика.
Из лекционного курса профессора Забулдовского многое я помню наизусть. Он учил нас: “Смелый хирург рискует только головой больного”. Другая, часто повторяемая, формула звучала так: “Смелость не должна превышать умелость”. И не совсем обычная мысль: “О хорошем хирурге судят по операциям, которых он не делает”. Накапливая постепенно нейрохирургический опыт, я следовал этим заветам и не стеснялся направлять больных в ленинградские институты, если операция была сложной для меня. Когда прошло три года моей работы в Калининграде, я чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы посетить главного врача больницы и сказать: “Владимир Владимирович, в отделение поступила больная с аденомой гипофиза. Она нуждается в операции, и я хотел бы оперировать ее на месте”. В.В. поинтересовался, уверен ли я в диагнозе. Диагноз был стопроцентным. Главный попросил принести историю болезни и на свободной странице написал: “Операцию на гипофизе у больной Лебедевой доктору Эпштейну провести разрешаю”, - и поставил свою подпись. Я оценил этот поступок - он означал, что большую долю ответственности главный берет на себя.
Следует заметить, что удаление опухоли гипофиза, расположенной в труднодоступном для хирурга месте, в пятидесятые годы относилось к ряду наиболее сложных вмешательств. Операция прошла успешно. Когда я собрался возвращаться в Ленинград, главный хирург области сказал: “Изя, в Ленинграде тебе нескоро разрешат оперировать на гипофизе...” И он был прав.
Калининградский “след” еще долгое время сопутствовал мне.
Прошло лет пятнадцать после моего возвращения в Ленинград. В институте меня разыскала дама, прибывшая из Москвы в трехдневную туристическую поездку. Я не сразу узнал ее. Она напомнила обстоятельства нашего знакомства.
Больная Кожевникова поступила в нейрохирургическое отделение в Калининграде с жалобами на упорные боли в пальцах рук, постоянное ощущение холода в них, бледность кожи кистей при попытке выстирать белье в холодной воде. К моменту нашего знакомства два пальца были ампутированы из-за развившейся гангрены. Из истории жизни было известно, что войну больная провела на фронте, много курила, перенесла обморожение рук. При обследовании обнаружен выраженный спазм пальцевых капилляров...Всего этого было достаточно, чтобы поставить диагноз: “Болезнь Рейно”.
Ширина просвета артерий регулируется симпатической нервной системы. При блокаде соответствующих нервных симпатических узлов сосуды определенного региона максимально расширяются. То же самое происходит при удалении узла - симпатэктомии.
Блокада звездчатого узла принесла больной существенное, но временное облегчение. Возникла необходимость обсудить вопрос об операции.
Традиционный подход к грудным симпатическим узлам довольно сложен. Я упоминал, что в 1954 году в американском медицинском журнале появилась статья Люиса Палумбо о новом доступе к ним - через вскрытую грудную клетку. Я воспользовался помощью моих друзей из отделения грудной хирургии. Мы выполнили одномоментную двухстороннюю трансторакальную симпатэктомию, не повредив при этом верхнюю треть звездчатого узла. Это позволило избежать обычно сопутствующих такого рода вмешательствам неврологических выпадений.
Эффект операции был ярко выраженным и, как оказалось, продолжительным. Все симптомы исчезли, необходимость ампутировать пальцы больше никогда не возникала.
Кожевникова нашла меня в Ленинграде, чтобы рассказать о своей дальнейшей судьбе и поблагодарить. Она переехала в Москву, работала по специальности и вела нормальный образ жизни. Моя бывшая больная говорила, что московские врачи долго не верили в возможность такого вмешательства. Меня это не удивило. Ленинградские нейрохирурги тоже не сразу оценили предложенный американцем и использованный нами доступ. После моего доклада в обществе нейрохирургов не все поверили в анатомическую возможность такой операции. Только профессор А.В. Бондарчук , в свое время присутствовавший на этой операции, дал положительную оценку доступу. Лишь несколько лет спустя подобная операция была выполнена в другом отделении. Я же сделал тринадцать подобных операций. Мне нравился этот подход.
Свободное копирование
