И еще немного о квартирных проблемах.
Я окончил 1-ый Ленинградский медицинский институт имени академика И.П. Павлова в 1956 году. В школу пошел по советским понятиям рано - в семь с половиной лет, и к окончанию института мне не было и двадцати четырех. После учебы мы вмести с женой, окончившей одновременно со мной Ленинградский институт иностранных языков, получили направление на работу в Калининградскую область (бывшая Восточная Пруссия, Кенигсберг). В 130 километрах от Калининграда, почти на границе с Литвой, есть небольшой городок - Гусев, бывший Гумбинен. Население 14 тысяч человек, не считая военных. В распоряжении горожан в то время была одна машина-такси, стокоечная больница и две средние школы. В этих учреждениях предстояло работать соответственно мне и Аде. На первое время нас поселили в больнице. Жили на третьем этаже, над моргом. Все удобства были этажом ниже, в больничном отделении.
Радио в нашей комнате отсутствовало, и о начале известных венгерских событий 1956 года мы узнали только по необычному оживлению военных. На улицах появились офицеры с маузерами в деревянных кобурах, с авоськами, набитыми хлебобулочными изделиями. Сигнал к боевым действиям в Венгрии послужил также сигналом для Ады: совершенно неожиданно для меня (думаю, и для себя) эта тихая в ту пору , типичная “маменькина дочка”, вышла на “тропу войны” с председателем горисполкома и победила. Гусевская дивизия еще не достигла венгерской границы, а мы уже жили в отдельной квартире на первом этаже небольшого дома со всеми городскими удобствами. Рассказ о том, как я стал заведующим нейрохирургическим отделением Калининградской областной больницы - это отдельный рассказ, к которому, возможно, я вернусь. Такое назначение состоялось, и мы получили жилье (отдельную двухкомнатную квартиру) в Калининграде.
Пять лет спустя, решив вернуться в Ленинград, мы обменяли калининградскую квартиру на пятнадцатиметровую комнату в коммунальной квартире в Ленинграде. Об этой-то квартире мне и хочется сказать несколько добрых слов.
Есть в центре Ленинграда улица Ракова. Названа она в честь комиссара, героя Гражданской войны. Не знаю, сохранилось ли это название сейчас. Чуть левее Елисеевского магазина, перпендикулярно Невскому проспекту, отходит маленькая улица - Малая Садовая. Ее протяженность метров пятьсот. Она упирается в дом, стоящий на дальней от Невского стороне улицы Ракова. В этом доме с портиком, построенном Росси, рядом с Зимним стадионом, мы и получили упомянутую комнату.
Когда я пытаюсь объяснить моим знакомым американцам, что такое коммунальная квартира, они долго не могут меня понять: может быть, мне не хватает моего английского, может быть им не хватает воображения...Обычно я описываю эту квартиру так. На четвертом этаже внешне великолепного здания, состоящего под охраной государства как памятник архитектуры, вы открываете дверь и попадаете в коридор , длиной примерно сто метров. Cлева и справа по коридору расположено множество дверей. За ними живут семьи - каждая в своей отдельной комнате. Всего девятнадцать семей - пятьдесят семь человек (!). В конце коридора справа - вход в большой “предбанник”. Здесь хранятся сундуки и чемоданы, не уместившиеся в комнатах. Рядом находятся два туалета с выразительными надписями: “М” и “Ж”. Если не заходить в “предбанник”, а пройти по коридору еще несколько шагов, можно попасть в большой зал кухни, на которой стоят девять газовых плит. Первой леди каждой семьи принадлежат две конфорки. В центре кухни - девятнадцать кухонных столов. Ближайший душ расположен в бане, в трех - четырех кварталах от дома. Перед входом в кухню на стене висит общий квартирный телефон. Мои больные и коллеги относились ко мне достаточно почтительно с моих “детских” врачебных лет. Когда они звонили и спрашивали: “Это квартира доктора Эпштейна? ”- мои добрые соседи всегда отвечали: “Да, это квартира доктора Эпштейна” ,- и не считали за труд пробежать стометровку, чтобы позвать меня к телефону. Соседи жили в квартире многие годы в ожидании расселения: ходили слухи, что квартиру хочет занять Ленинградский цирк под общежитие для артистов, а нас переселят в отдельные квартиры.
Мы провели в этих апартаментах три вполне счастливых года: мы были молоды и готовились “завоевать Ленинград”. Правда, наш диван стоял еще ближе к кроватке дочки, чем лежанки отстояли друг от друга в гостинице в центре Манхэттена, и Аленка очень любила ночью намотать длинную - до колен - мамину косу на руку. Через три года такой жизни мы поняли, что “нельзя ждать милости от природы”, и решили строить кооперативную квартиру. Кроме 150 рублей, взятых в долг для напечатания кандидатской диссертации, иными средствами мы не располагали. Но полные оптимизма пошли изыскивать необходимые для взноса деньги (2500 рублей) по родственникам и друзьям. Первым снял розовую пелену с наших глаз мой папа. Когда я изложил ему суть моей просьбы, он рассказал мне такую историю.
“Знаешь, сынок, - сказал он, - в моем родном городе Витебске жила до революции и в первые послереволюционные годы некая Хана Гуревич - очень богатая и умная женщина. В девятнадцатом, а может быть, в двадцатом году к ней пришли из ГПУ и сказали: “Вы должны сдать государству все ваше золото, серебро и бриллианты, потому что страна строит социализм”. И знаешь, что ответила эта мудрая женщина? Она сказала: “Мой отец всегда учил меня: если нет денег - не нужно строить...” Ты понял меня, сынок ?”
Я хорошо понял папин намек, но не прислушался к голосу разума. Мы собрали деньги, построили квартиру, со временем ухитрились отдать одолженное... Теперь я думаю: как это здорово, что в Америке можно получить лоун! Правда, наши советские долги были беспроцентными...
Вскоре стало очевидно, что обретение квартиры с телефоном в Америке весьма важная, но не самая трудная задача. Самое сложное - найти работу.
Свободное копирование
