* * *
Вечером пришел черед шествия индейцев, работавших в поместье моей матери. Каждый подносил мне лист, фрукт, птицу, еще что-нибудь. Это было прекрасно, грустно, трогательно. Мне нравились все эти церемонии. Но они больше не захватывали меня…
Потом началась атамьялада, праздник тамале. Только Вьехо де ла Колбасон остался побеседовать со мной по душам. Время от времени он терся головой о подол моей юбки. Он горевал, что не может почистить мне обувь, ведь он был лучшим чистильщиком в деревне. Он сообщил мне:
– Тут появилась еще одна нищенка. Но она не из наших. Она не любит болтать, как мы, не любит есть, как мы. Она живет не так, как мы. Остальные считают, что она сумасшедшая. Ее называют деревенской дурочкой. Она сказала мне, что придет повидаться с вами.
Пока он рассказывал эту историю, послышались крики избиваемой женщины. Я растолкала людей вокруг и бросилась туда, откуда неслись крики. Это оказалась моя спальня. На кровати (она была приготовлена к моему приезду вот уже несколько дней) лежала женщина лет тридцати, ее волосы разметались на дорогих кружевных подушках и простынях. Прислуга пыталась стащить с нее льняной пеньюар с вышивкой. Они хлестали ее, как собаку, а она закрыла голову руками, но не пыталась убежать.
Это оказалась та самая деревенская дурочка. Она хотела поговорить со мной наедине и поэтому просто забралась в мою постель. Собрав последние силы, я заорала, пытаясь остановить извергов, которые ее избивали. Но тщетно. Моя мать заявила, что эта женщина опасна, накануне она выцарапала кому-то глаза, но ей удалось как-то выбраться из тюрьмы. Наконец я сумела выставить всех за дверь и остаться наедине с моей безумицей, чистой и прекрасной, которая легко поднялась и раскрыла мне объятия. Я думала, что в этих объятиях смерть и настигнет меня. Она нежно гладила меня по щекам, по рукам, по ногам. Она надела на меня белый льняной пеньюар, который только что был на ней, и с достоинством открыла дверь, чтобы уйти.
А я осталась лежать в кровати без сознания.
Свободное копирование
