* * *
Настал день, когда консул приехал сообщить мне, что я должна вернуться в Париж, потому что этого требует мой муж.
В очередной раз я прошла мимо консьержки на площади Вобан. После всех этих событий я едва передвигала ноги. Наконец-то я дома. Тонио был все еще очень худ, очень спокоен и очень молчалив.
Дворецкий Борис радостно смеялся своим русским смехом, громким и непосредственным, каким он уже много раз встречал меня. В квартире все было по-прежнему, ничего не изменилось. Нас носило по миру, мы пережили смертельную опасность, а мебель безмятежно стояла на своих местах, храня уют этого светлого и голубого, как небо, уголка. Нас объединил семейный обед, мы ели молча, но в молчании нашем были тепло и нежность. Посетители сменяли друг друга: друзья, родственники, свекровь. Чего они от меня хотели? У меня не осталось для них ничего, ни частички души. Беды полностью истощили меня.
Однажды вечером, вернувшись от парикмахера, где я немного задержалась, я обнаружила, что квартира пуста: вывезли все! Только ветер гонял скомканные газеты по полу, потому что окна остались открыты. Я решила, что сплю. Где наша мебель, наши вещи? Я вспомнила фильм Чаплина – «Цирк», кажется, – где зритель видит лишь следы, оставленные по себе героями. Я ломала руки, ничего не понимая, не зная, что делать.
Я спустилась к консьержке, но не решилась ни о чем ее спросить. Вышла на улицу. Может, там я пойму, что случилось? Может, найду кого-нибудь, кто мне объяснит? Муж стоял тут же, передо мной, на тротуаре, как статуя. Он взял меня за руку и объявил:
– Я отказался от этой квартиры, слишком дорого. У меня нет больше денег, чтобы за нее платить.
– А где же мы будем жить?
– Я отвезу тебя в гостиницу. Я забронировал две комнаты.
Снова жизнь в гостинице. На этот раз – в «Лютеции».
Свободное копирование
