Воспоминания розы - 67

* * *

«Апельсины, манго, тамале[1], пупусос[2]» – эти крики слышались на всех полустанках, где останавливался поезд, увозивший меня в Армениа-Сан-Сальвадор.

На вокзале меня встретила все та же жара. Я увидела детей, толпы детей, которые, выстроившись в шеренги, распевали гимн страны, приветствуя меня. Девочки стояли напротив мальчиков, учительницы – напротив учителей. Учителя, словно дирижеры, отбивали такт, управляя детскими голосками, поющими в честь своей соотечественницы, своей старшей сестры, преодолевшей тысячи препятствий, приехавшей к ним из самого Парижа!

* * *

Глава моей деревни дон Альфредо, одетый во все белое, был все еще молод, такую молодость позволяет сохранить только безмятежная жизнь. Многое изменилось в деревне со времени моего отъезда. Девочки выросли, стали матерями или уже овдовели, некоторые развелись, богатые стали бедными, бедные – богатыми, старый рынок исчез, деревья разрослись, улицы засадили апельсинами. Парк в Армениа зарос тамалой[3] и бамбуком, и я медленно – после нескольких недель, проведенных на больничной койке, – вышагивала между шеренгой мальчиков и шеренгой девочек. Я шла, наслаждаясь тропическим солнцем, воображая себя Алисой в Стране чудес, русалкой, вышедшей со дна моря, осушенного злым богом, и таким странным образом отданной во власть детских голосов, поющих о счастье жить, ступая босыми ногами по раскаленным на солнце плиткам.

Оказавшись дома, я решила, что наконец-то могу улечься спать прямо на мощеном полу патио, под сенью дерева какао или своего любимого мангового дерева.

Но все произошло иначе, чем я себе представляла. Тут тоже был оркестр, трое барабанщиков, двери широко распахнуты для гостей, и все хотели пожать мне руку.

Сестры, не спрашивая моего мнения, решили, что мой спортивный костюм – неподходящая одежда для получения всех этих почестей. Они тут же распотрошили мои чемоданы и заставили меня надеть самое элегантное из моих бальных платьев – и это в три часа дня… Одна из сестер обувала меня, другая причесывала, третья втыкала украшения в волосы. Мама дала мне огромный веер: без него в Сальвадоре тут же вспотеешь. Я была дома.

Друзьями, которым я пожимала руки с искренней радостью, были четверо местных нищих – они совершенно не изменились – Вьехо де ла Колбасон, немой Маньяна, Нана Рака, Латилья Рефухио!

Я рассмеялась, увидев, что они по-прежнему нищие. И попросила маму позволить им войти в дом. Я знала, что они – мои настоящие товарищи в битве за жизнь. Эль Вьехо де ла Колбасон подсел ко мне, жалуясь на бесконечные удары плеткой, которыми тут награждают всех подряд – мух, собак, нищих.

Дом был полон цветов, пальмы стояли как триумфальные арки, возведенные к прибытию королевы иностранного государства. Я чувствовала, что не могу принять любовь всех людей, жаждущих стать друзьями королевы, – я чувствовала себя лишь повелительницей в царстве горя. Но как заслужить право жаловаться, как исповедаться в своем женском горе? Мало-помалу я замолчала, понемногу предавая забвению свои воспоминания.