Две семьи, выстоявшие вопреки нравственным и физическим лишениям, обладали генетическим кодом интеллектуального и нравственного мужества. Эта атмосфера сохранилась в доме Русаковых, ею пропитаны страницы созданных здесь книг.
Они — такие разные — часто казались одним существом. Споря, они не то что перебивали друг друга, но говорили одновременно, при этом превосходно друг друга понимая; удивительно, что и другие их понимали отлично. И делали они все вместе, — скажем, накрывая на стол, так сказать, «в четыре руки», порой трудно было понять, где между ними граница и есть ли она вообще.
И ведь действительно — такие разные.
Алла Александровна — в свое время отличный музейщик — во многом по настоянию Юрия Александровича оставила службу. Очень много писала. И естественно, не слишком уж активно принимала участие в «общественной жизни». И тем не менее благодаря своей профессиональной и человеческой позиции стала в Ленинграде еще в 1960-е примером профессиональной этики. И нравственная ее последовательность естественным образом издавна переливалась в последовательность научную, в умение оставаться самою собой, в нежелание искать темы избыточно острые и в умение отстаивать те позиции, которые кажутся острыми или даже неприемлемыми влиятельным лицам или издательствам. Кто-то, говоря о благородстве Аллы Александровны, вспоминал и князя Мышкина. Ну уж нет! Алла Александровна, при всей сдержанности безупречно воспитанного человека, могла быть и бывала непримиримой, суждения ее звучали резко в силу просто их бескомпромиссной и жесткой определенности.
Она всегда была и осталась склонной к сочинению масштабных, рассчитанных на многие годы исследований, Алла Александровна — «книжный» автор, хотя писала медленно, трудно, с мучительным недовольством собой, стремясь поднять глубочайшие пласты материала, даже такого, что лишь по касательной задевает корни основной проблематики.
Алла Александровна писала о художниках, не слишком жалуемых советской историей искусства, хотя ее герои и не принадлежали к числу тех, чья «опальность» провоцирует особенно пылкий интерес. Нет, она писала о том, что было ей интересно, что представлялось (и весьма справедливо) важным для понимания истоков искусства нашего века.
Она обратилась к символизму, официальным искусствознанием вовсе не почитаемому.
А в нем минувшее встречалось с будущим, именно здесь «ломалась» в России традиция XIX века, именно здесь рождались первые импульсы для становления знаменитого русского авангарда. Первая ее большая книга о Борисове-Мусатове для искусствознания оказалась очень важной, в ней глубоко и несуетно исследовалось не только творчество прекрасного художника, но и «корневая система» живописи XX века, хотя автор на это будто бы и не претендовал.
И хотя картина культуры начала века вставала на страницах монографии еще сравнительно робко (все же первая масштабная книга!), но с деликатной и доказательной определенностью, с уже тогда ощутимой глубокой профессиональной культурой, с бескомпромиссной преданностью и убежденностью.
Книги Русаковой прорастают сквозь постоянные сомнения и великое множество вариантов. Помню, еще давно в Союзе художников она читала главы из монографии «Павел Кузнецов», страницы, посвященные не столько самим проблемам русского символизма, сколько его истокам, его участникам, живым людям, их жизни, спорам, интеллектуальной плазме, где оттачивалось и вызревало мышление символистов. Это было великолепно, ново, дерзко, степень перенесения в эпоху была поразительной. А в книгу эти страницы тогда не вошли: они оказались лишними — и объем превышался, и времена провоцировали обязательную сдержанность. По счастью, к теме символизма Русакова вернулась, и в конце концов это блестящее исследование было опубликовано в полном объеме. Ее книга о русском символизме, несомненно, событие, особенно учитывая глобальный интерес к Серебряному веку. Тем паче интерес этот часто спрямлен, в нем много от суетной моды, и небанальный, очень серьезный и трезвый рассказ о символизме, конечно же, стал для восприимчивых читателей дорогой к подлинному его пониманию. Тут знание автором сложнейшей философской основы символизма и будней, трудов и дней художников, знание и живописи, и сопредельных искусств, долгий опыт изучения эпохи переплавляются в новое качество — в создание фундаментального труда, введения во всю проблематику XX века, а искусное перо придало научному исследованию особую ценность — литературного портрета эпохи и ее персонажей. Не все ее книги проходили легко. Много препятствий было и на пути публикации монографии «Павел Кузнецов», но, по счастью, она вышла, и в 1980 году А. Русакова защитила по ней докторскую диссертацию.
У Аллы Александровны с самого начала ощущался подлинно литературный дар, она безошибочно умела «попасть словом в изображение», найти адекватную живописи фразу, понятие, заставить цвет буквально заговорить, словно бы перо ее восприняло некий секрет живописи символистов, у которых и мазок нес свой потаенный смысл. Я многому у нее учился. Последняя ее превосходная книга о Зинаиде Серебряковой открыла серию «Художники русской эмиграции» в издательстве «Искусство-XXI век» (2006). В ней — никакой «усталости пера», свежий современный взгляд на былое и точность суждений, вызывающая неизменную радость.
Свободное копирование
