Юрий Александрович — настоящий музейщик, рыцарь музея «без страха и упрека», при этом вовсе не зараженный музейной надменностью. Сам человек пишущий, и пишущий превосходно, он понимал серьезность всех жанров искусствознания — от каталогизации до возвышенной эссеистики и концептуальных построений.
Почти всю свою жизнь Юрий Александрович проработал в Эрмитаже. Последние десятилетия — заведовал отделом гравюр. Писал, составлял каталоги, делал редкие по вкусу и серьезности выставки. И жил среди нас, незаметно и постоянно являя пример несуетного и истового служения делу. Очень трудному музейному делу.
Поистине он был страстным музейщиком. Мастер экспозиции, он умел показать вещи так, чтобы они вели меж собой поучительный диалог, чтобы было между ними плодотворное, даже по-своему изысканное напряжение, чтобы за отдельными экспонатами вставали художники, ощущалась эпоха.
Быть может, более всего он любил каталоги. Эти скучнейшие для большинства людей книжки; только специалисты могут осознать ценность приводимых в них сведений и те трудности, с которыми они добываются. Русаков делал эту работу, требующую какого-то романтического педантизма, с тем увлечением, которое возникает лишь у того, кто понимает до конца драгоценный смысл этой «искусствоведческой археологии», без которой просто невозможна наша профессиональная деятельность…
Высокий профессиональный камертон, эта сдержанная ироничность, редкое умение быть самим собою — драгоценная простота петербургского интеллигента — все это помогло Юрию Александровичу стать реальным наследником уже ушедшего поколения эрмитажной интеллектуальной знати. И сейчас я слышу его голос, узнаваемый мгновенно даже в телефонной трубке, его любезную и насмешливую интонацию, слегка грассирующую, тоже очень петербургскую, речь.
Естественно, что в Эрмитаже он был — дома. Иное важно. Он делал свой музей естественной средой обитания для друзей и коллег, он был посредником меж непростым эрмитажным миром и всем тем, что не было Эрмитажем.
Человек ироничный и вовсе не склонный к сентиментальности, он на деле видел людей глубоко, с серьезной и вдумчивой доброжелательностью. Не раз выступал в нечастом в нашем ремесле жанре «профессиональной мемуаристики», печатая воспоминания о работавших в Эрмитаже ученых. Это удивительные портретные миниатюры, вовсе лишенные обычной «мемуарной апологетики», острые, не всегда и не во всем лестные, но начисто свободные от общих мест и на удивление «похожие». Словом, перо Русакова при внешней суховатости выразительно и точно, предельно выверено, скупо и остро — словно бы многолетние занятия гравюрой приучили его к экономной, жестковатой, предельно концентрированной манере мыслить и писать.
Он писал превосходные книги, за суховатым изяществом которых была тьма тщательнейшим образом отслеженного материала, где в нескольких строчках комментария мерцало открытие, а то и не одно. Он писал о Матиссе, Митрохине, Петрове-Водкине, а сколько каталогов он издал, сколько опубликовал статей!
Здесь следует сказать о замечательном качестве, присущем обоим. Речь о таланте и вкусе в отношении совершенно особого и не слишком благодарного жанра искусствоведческой деятельности. Я имею в виду научные публикации.
Так, Юрий Александрович Русаков в процессе постоянных своих занятий искусством К. Петрова-Водкина издал литературные работы художника. Алла Александровна готовила и комментировала воспоминания Михаила Васильевича Нестерова.
Пожалуй, только специалисты знают, какая это адская работа — поиски и сверки текстов, тщательнейший научный комментарий, обстоятельная вступительная статья, — и все это как бы «за кулисами издания»!
Какая это школа для профессионала высокого класса, какой фундамент для собственных исследований, какая возможность погрузиться в сокровенные глубины материала, в движение мысли художника и его современников, в реалии эпохи, какой резерв знаний. При этом вступительная статья — это почти всегда спрессованная до предела мини-монография, а комментарий — подробнейший рассказ о людях и событиях, многие из которых приходится «добывать» почти из небытия.
У обоих — талант к этой деятельности и особый вкус к ней, дар «романтической педантичности», что одна и способна помочь видеть в крохотной сноске драгоценный кристалл целостной картины судьбы художника, целостного понимания его искусства.
И еще.
Не могу забыть, как старательно и самоотверженно помогал жене Юрий Александрович, заботясь о том, чтобы она первой из них стала доктором. А он — не спешил, держался «на втором плане». Даже перепечатывал на машинке ее рукописи.
Дом Русаковых вернул мне в свое время веру в преемственность культуры нашего города, в доме этом жизнь текла одухотворенно (слово «духовность», увы, опошлено ныне), хотя вовсе не надменно-аскетически. А вот обыденные жизненные проблемы, изрядно их мучившие, они не стремились преодолеть. В пору наших встреч их квартира еще оставалась коммунальной, только много, много позже их семья смогла освободиться от соседей.
Есть превосходные их книги, есть их дом. И было и есть еще в Ленинграде, теперь и в Санкт-Петербурге, это понятие — Русаковы. Очень важное понятие, надо думать, не только для меня.
Свободное копирование
