Последняя глава - 3

Товары просто исчезали, выдавали талоны на продукты, зато в киосках красовались ослепительные шоколадки и печенье в «импортной» упаковке («У тебя была валютная проститутка!» — чуть не зарыдала моя восьмидесятивосьмилетняя «тетушка», увидев на столике обертку от заграничного печенья) вкупе с дорогим и сомнительным барахлом. «Трудящийся востока» предлагал барышням кофточки с клеймом «Puma», темпераментно восклицая: «Смотри, настоящая „Рита“!» Зато новые магазинчики торговали телевизорами, видеомагнитофонами и прочими разностями, виданными прежде лишь в «Березке», и практически только за валюту (в конце 1990-го был введен коммерческий курс), хотя валютные дела по-прежнему (официально!) грозили тюрьмой. Впрочем, соотечественники, кому перепадали «буржуазные деньги», бесстрашно входили в валютные ресторанчики и магазины, никто на это внимания не обращал, даже растерянные гэбисты. Иностранцы, особенно небогатые, ощущали себя в России рокфеллерами — они-то как раз валютные кабаки не жаловали, так как за несколько долларов и в ресторане обычном пировали на славу. К сожалению, лакейство по отношению к иностранцам случалось у нас всегда (порой приходилось косить под интуриста, чтобы тебя пристойно обслужили в каком-нибудь буфете, сам не без греха), но — бескорыстное. Теперь же оно стало приносить ощутимый навар. Больше не на ком было наживаться, «новые русские» еще не завелись.

Все это денежное безумие, корысть, это «скорее бы стать богатым», то, что провоцирует презрение и ненависть наивных защитников былого, не вызывало и не вызывает у меня протеста: если и винить кого-то, то тех наших руководителей, которые ухитрились устроить государство без денег, этой естественной и достойной мерки человеческого труда. Разве можно было называть деньгами рубли, когда настоящей валютой был один блат, когда накопленные даже честнейшим образом советские бумажки нельзя было обратить в изначальные ценности бытия — дом, лечение, путешествия, иными словами, в единственное главное достояние, ради которого выламываются люди, — в собственную свободу.

И наконец такая возможность забрезжила. Как было не тронуться умом, не возжаждать реальных (то есть таких, за которые все можно купить) денег. Тут и самые нравственные люди теряли равновесие…

Обычные люди превратились в странную помесь пикейных жилетов с футбольными «тифози» — болели и обсуждали, обсуждали и болели. Таким стал отчасти и я. Когда Ельцин на выборах победил секретаря ЦК КПРФ Полозкова, я был по-настоящему счастлив (и сейчас, кстати, уверен, что был прав, равно как и голосуя за Ельцина летом 1991-го). И эта «политическая взъерошенность», как смешно выражались мои приятели-художники, придавала жизни особый вкус — той самой тревоги, тревоги пьяной, больной и радостной, словно покачнувшей жизнь, как на картинах Петрова-Водкина.