Последняя глава - 2

Тогда я плохо справлялся с жизнью. Мелкие, в сущности, но унизительные бытовые проблемы, приносимые новой нашей реальностью, пугали и утомляли. Часто думал, что мама, будь она жива, просто бы не выдержала обилия новостей — слишком напряженных и нередко пугающих. Перемены выбивали из колеи и пугали не потому, что вели к худшему, а лишь оттого, что их было много и происходили они слишком стремительно, пустяки заслоняли главное, а многое оставалось до смешного неизменным.

Я жил в одиночестве. Оправданием моему робкому унынию и упадку души может служить одно: я работал — внешне, во всяком случае, и в том, что касается профессиональной деятельности, — не сдавался. Вышла книжка об Александре Русакове, десятка два статей, я участвовал в подготовке выставок.

Потом меня — очень почтительно — пригласили вернуться в Герценовский институт, уже профессором, теперь на кафедру культурологии, — видимо, третий приход в те стены был «предначертан мне судьбой». Тем паче, как уже имел я случай заметить, моя беспартийность и приятельские отношения с Эткиндами ныне почитались почти заслугами (КПСС, заметьте, была еще в полной официальной силе), хотя какие уж тут заслуги — просто сохранил приличие.

При бесчисленных происходящих вокруг глупостях, почти все было ново, свободно, открыто, весело. Художники, музей, мы все начинали жить в ином мире. Практически исчезла цензура, мы читали и говорили что хотели и почти уже привыкли к этому.

Сколько вместилось всего в год 1990-й! После падения Берлинской стены — объединение Германии (октябрь 1990-го); о своей независимости заявили республики Балтии. Ельцин стал главой (председателем Верховного Совета) РСФСР и вскоре вышел из КПСС. Горбачева избрали президентом СССР, осенью он получил Нобелевскую премию мира, а в следующем году распался СССР. Убили Александра Меня. Наконец официально отменили уже давно истаявшую цензуру. КПСС поносили, но власть ее и после марта 1990-го (когда убрали знаменитую шестую статью Конституции) оставалась безграничной — ведь почти все руководители были кондовыми большевиками. Правда, кое-кто из недавних функционеров, держа нос по ветру, уже начинали театрализованный исход, сопровождавшийся чуть ли не прилюдным сожжением партбилетов, ставший тотальным после выхода из партии Ельцина.

Уже с конца 1980-х партийными секретарями учреждений становились не агрессивные и беспринципные карьеристы, как прежде (эти затаились, стараясь занять административные должности повыше, потом и «хлебные» места), а растяпы, которых откровенно подставляли. Летели вверх со свистом цены, но цены «государственные», скажем на транспорт, не менялись; достать билет на самолет можно было теперь не просто с приплатой, а только за взятку, близкую к его официальной стоимости.