Война 1914-1918 гг. Ее действительные причины - 18

Артур Мейер не скрывает своей враждебности к порядкам, установившимся во Франции с момента падения империи, как и своих симпатий к националистам, мечтающим о возвращении Франции войной отнятых у нее Эльзаса и Лотарингии. Как редактор одной из влиятельных газет Парижа и как человек, принадлежащий к кругу лиц, имевших доступ к принцу Уэльскому, его сообщения заслуживают внимания, но они не могут считаться откровением для кого бы то ни было. Всем хорошо было известно, что письмо императора Вильгельма бывшему президенту Трансвааля Крюгеру принято было в Англии за обиду, что отношения между дядей и племянником обострились. Последовало, правда, примирение после свидания в Вильгельмсгойе, продолжавшееся всего несколько часов, так что король Эдуард в тот же день прибыл в Мариенбад.

Я был на вокзале в момент его приезда и помню ту холодную встречу, какая ему была оказана. Если не ошибаюсь, в том же году последовало свидание Эдуарда VII с Извольским, лечившимся в то время в Карлсбаде, и также свидание его с Клемансо[1]; оба происходили в бытность мою в Мариенбаде на некотором расстоянии от города в своего рода клубе, отведенном для игры в мяч. Что происходило на этих свиданиях, разумеется, составляет тайну их участников. Но и тогда уже говорили о том, что разговоры не были чужды политики и, в частности, вопроса об отношении Англии, Франции и России к Германии.

Ни для кого также не составляет тайны, что отставка Делькассе последовала ввиду недовольства берлинского двора воинственным настроением министра и что это же недовольство было причиной, мешавшей Делькассе вернуться на пост министра иностранных дел в последующие годы. Для Германии, конечно, и ранее возбуждение мароккского вопроса не могло быть тайной, что Англия готова поддерживать Францию, по меньшей мере, в ее колониальной политике и не откажет ей в ее стремлении сохранить мир с империей.

Но как мало эти отношения походят на заговор, можно судить по тому, что между Англией и Францией едва не возник разрыв из-за известного занятия Марешалем {Так в тексте. Следует: Маршан, Фашоды.}[2] Фачоды. Я опять-таки был в Париже в момент, когда пришло о том известие. Националистические газеты били тревогу и сообщали даже фальшивые сведения, что английский флот грозит Ницце (?). Дело, к счастью, было улажено, и с этого момента началось более дружественное отношение между обеими странами, поведшее к соглашению. Об этом, разумеется, немецкая дипломатия была осведомлена не хуже другой, да и все переговоры велись более или менее открыто и разглашались печатью во все концы мира. Сближение это было, по меньшей мере, столь же громко заявлено, как и союз Франции с Россией. Прибытие русского флота в Тулон с адмиралом Авелланом {Так в тексте. Следует: Авелон.}[3] во главе, прием им оказанный, сердечность, с какой встречена была русская императорская семья при посещении ее Парижа, а годы спустя, после прибытия в Компьен на маневры, гласно обсуждались в печати всего мира, не меньше встречи германского императора с русским на финляндских шхерах, ими приезда государя в окрестность Гамбурга для ответного визита.

Обстоятельства сложились таким образом, что мне пришлось быть и в Париже, во время проезда царской семьи, и в Гамбурге, м дни пребывания ее в окрестностях этого города. Ни для кого не пило тайной, что так называемый "Альянс" преследует не воинственные, а мирные цели. Это создавало даже некоторое недовольство им в лагере французских националистов. Такое недовольство явно выступает и в мемуарах Артура Мейера. Сообщив о празднествах, устроенных по случаю прибытия русской эскадры в Тулон и посещения Парижа русским императором и его супругой, Ар[тур] Мейер говорит: "Мы были заколдованы, но наши радужные надежды не получили завершения. В конвенции, заключенной Россией с Францией, мы видели вступление к союзу. Союз был заключен. Но то, что мы ожидали от него, остается, увы, предметом наших ожиданий и по настоящий день. Статуя Страсбурга на площади Согласия по-прежнему покрыта черным крепом и Дерулед до самой смерти производил ежегодно свое горестное паломничество на площадь Согласия. Можно ли, — спрашивает себя Мейер, — обвинять Россию в нашем горьком разочаровании. Приняла ли она формальные обязательства. Поставили ли мы ей определенные условия. Что значилось в конвенции? Что выговорено было договором? Когда мы ссужали Россию нашими миллиардами, потребовали ли мы в замен известных для себя выгод? Люди, хорошо осведомленные, утверждали в разговоре со мной, что конвенция, как и договор о союзе, хранили молчание по вопросу, особенно близкому нашему сердцу. Россия, — лучшая из наших должников, — защищала свои интересы, обделывала свои дела, оставляя республике заботу о делах Франции" {Ce que mes yeux ont vus. Стр. 113—114. Артур Мейер. (Прим. М.М. Ковалевского.)}.