Пять лет, проведенные в Государственном Совете - 31

Параллельно с этим усилением милитаризма в Австрии шел и недавний рост его в Германии. В июльском No "Австрийского обозрения" за 1914 г., следовательно, ровно за месяц до объявления войны напечатан интересный этюд о германском кронпринце Вильгельме, принадлежащий перу анонимного автора, подписывающего свои статьи словом Politicus. В нем открыто заявляется, что немецкий кронцпринц — империалист. Заботе о сохранении и усилении мирового положения Германии, — пишет Politicus, — вполне отвечало и то противодействие, какое он оказывал политике германского канцлера в Мароккском вопросе. Он находил, что эта политика слишком уступчива. И в этом отношении для автора приводимой статьи кронцпринц является выразителем постепенно овладевающей Германией империалистической идеи. Забота о большей Германии, обнимающей собою земли, лежащие и за пределами Европы, присуща наследнику в такой мере, что он не дальше, как весной нынешнего года собирался предпринять путешествие по колониям. Выразитель его взглядов доктор Диман уже считается с опасностью, какую может представить для Германии закрытие рынков то в стране буров, то в Марокко, а то и в России. Юго-восток Европы, на который мы теперь, — прибавляет он, — смотрим с возрастающей надеждой, может подпасть под влияние Тройственного Согласия. Возможно наступление такого момента, когда, чтобы разорвать сеть, которой желают нас опутать, придется последовать примеру Александра Македонского, рассекшего Гордиев узел, или Фридриха Великого, в течение семи лет победоносно противившегося коалиции соседних держав. Но где этот Гордиев узел. Король Эдуард умер, и его политика опутывания Германии, по-видимому, не достигла цели, но мысль, им высказанная, живет. Та прореха в сети, какую представляла неподготовленность России к войне, все более и более исправляется. И когда настанет момент мобилизации, за нами едва ли останется возможность предупредить ее своей быстротой. В русском народе отношение к нам становится все более и более резким. Не реальные выгоды, которые можно получить от нашего подавления, являются главным мотивом к враждебности, но ненависть, которую всегда сознает сознание необходимости быть благодарным за ту немецкую культуру, которая одна дала жизнь и силу русским.

Таким образом, одновременно в Австрии и в Германии усиливалось то течение, которое, в конце концов, и восторжествовало в самом факте объявления нам войны императором Вильгельмом II.

Война эта до сих пор была успешна. Задаваясь вопросом о причинах этого успеха, мы, помимо национального характера борьбы за самое свое существование, умело приданного вооруженному столкновению речью императора, и постепенно овладевшему немцами убеждению, что их будущее лежит в торжестве над кельтическим и славянским мирами, нельзя не признать, вслед за проф[ессором] В. Оствальдом, что причина успеха лежит еще в следующем. Немецкий народ, — пишет Оствальд (5-ое приложение к No 517 Vossische Zeitung от 11 окт. 1914 г.) в большей степени, чем другие, привык давать научную организацию своему поведению. Одна прикладная наука дала нашим смелым морякам то орудие, которое сразу уменьшило до ничтожной величины значение английского флота. 42-сантиметровые мерзеры также обязаны своим возникновением этой науке. Их создание потребовало не простого практического взгляда англичанина, а значительное количество самого тонкого и глубокого научного проникновения в вопросы баллистики. Без науки, в самом широком смысле, и особенно в ее практически осязаемой форме, как та, какую имеет умеет {Так в тексте.} применять наша техника, немыслимо было бы их создание. А творчество, какое выступает в этой научной работе, доказывается уже тем, что в возможность ее не верили специалисты, пока она не сделалась действительностью. Третьим научно-техническим пособником явился наш воздушный флот. Оствальд рассказывает, как на съезде в Лондоне, по случаю юбилея Королевского общества, он встретился с одним английским деятелем, который должен был выслушать от него заявление, что после перелета Блерио через Ла-Манш, Англия перестала быть островом. Он настаивает на той мысли, что, пользуясь туманом, "Цеппелины" легко могут избежать грозящей им опасности расстрелов и обсыпать столицу Англии своими бомбами. Сомневаться в такой возможности, мне кажется, нет основания. Научно-технический характер, присущий войне, как ее ведут в настоящее время немцы, наглядно сказался в самый момент открытия военных действий в Бельгии, когда на двух тысячах автомобилей прибыло 60-тысячное войско. Такой быстрой мобилизации свет еще не видал.

Сопоставьте с этими данными сдачу 100 тысяч пленных, не имевших другого выхода, как потонуть в Мазовецких болотах или отдаться в руки неприятеля. Бесполезную затрату тысяч людей при проходе через узкие тесницы Карпат. 8000 русских трупов {Австрийские, а за ними и немецкие газеты считают, что наши потери были 70 000 человек при неудачной попытке взять крепость Пржемысл приступом. (Прим. М.М. Ковалевского.)} похоронены австрийцами под Пржемыслом {Имеется в виду польский г. Пшемысль (русск. назв. г. Перемышля).}. Если в первых двух случаях незнание географии, то в последнем — неспособность дать себе отчет в расстоянии, на какое могут быть пущены ядра крепостной артиллерии, несут ответственность за бесполезные и чудовищные пожертвования людьми и орудиями.

Австрийцы признают, однако, нашу артиллерию весьма совершенной и прицел ее правильным. Но если войска Киевского округа и заслужили такое признание со стороны наших врагов, то того же отнюдь нельзя сказать о других частях нашего войска, имеющих дело с германской армией. Генер[ал] Гинденбург[1] в беседе с корреспондентом объявил нашу кавалерию никуда негодной. Всего печальнее то обстоятельство, что немцы сплошь и рядом указывают на то, что сдающиеся им пленники не носят на себе никаких ранений. Не служит ли это доказательством тому, что виной всему этому является дурное руководительство.