Пять лет, проведенные в Государственном Совете - 29

Германская печать сразу отнеслась вполне отрицательно к течениям в пользу славянской взаимности и к вызванным им конгрессам. "Vossische Zeitung", приводя мое имя, сопровождало его эпитетом опасного русского панслависта. "Neue freie Presse", сама обратившаяся ко мне с просьбой написать статью по вопросу, что могло бы сблизить Россию с Австрией, хотя и напечатала эту статью, в которой я открыто высказывался за славянскую политику Габсбургской империи, но сочла нужным предпослать ей предисловие, в котором говориться: "Можете судить о том, насколько эта статья отражает ходячие в России воззрения по тому, что автор ее несколькими месяцами ранее приговорен к двухмесячному тюремному заключению за свою публицистическую деятельность". Прибавлю, что с этого времени и по настоящий день "Neue freie Presse" моего сотрудничества более не искала.

Что касается до участия на конгрессе славянской взаимности тех представителей нашей расы, которые живут в Пруссии, то они из-за политических опасений вовсе не прибыли на конгресс. Познанские поляки отсутствовали на нем, да и русские скоро сочли нужным выйти из состава Петербургского общества, так как принадлежащие к нему русские сочлены, и во главе всех депутаты вроде гр[афа] Бобринского, открыто стали вотировать против поляков.

Крамарж тщетно при новых посещениях Петербурга в клубе общественных деятелей откровенно и резко выступал против тех, кто не признает равноправия славянских национальностей, делая в то же время все усилия, чтобы удержать поляков в составе общества. Оно продолжало хиреть, и если не совершенно исчезло, как "общество славянской культуры" в Москве, то продолжает влачить существование довольно-таки жалкое и бесцветное. По мере того, как движение в пользу культуры и единения славян падало и в самой Богемии примирение чехов с немцами под условием признания последними уступок, сделанных Венским правительством чехам по вопросу о языке, оказывалось невозможным, и рознь привела в результате к прекращению деятельности Богемского сейма, в европейскую и русскую печать стали проникать крайне тревожные слухи для будущего сохранения мира между Русским царством и Габсбургской империей.

Наследника престола эрцгерцога Франца-Фердинанда выставляли не только сторонником возрождения светского владычества пап, но представителем идеи возрождения в интересах Австрии союза Священной Римской империи с Польшей, существовавшего во времена императора Сигизмунда[1], что, разумеется, пророчило нарушение мира в интересах создания из Австрии, при сохранении ее немецкой окраски, какого-то федеративного союза славянских держав.

Открыто говорили о ближайшем создании триединой империи, причем третьим звеном должна была сделаться Кроация, после присоединения к ней Боснии и Герцоговины. Надо сказать, что сама Россия немало содействовала возможности постановки такого вопроса. Одно время в моих руках были рукописи — мемуары графа Игнатьева[2]. Мне принес их Воейков[3], видимо, с расчетом, что я напечатаю их в "Вестнике Европы". Но на это не последовало согласия семьи графа. И они выходят теперь небольшими отрывками в "Историческом вестнике". В этих мемуарах, я нашел, между прочим, следующие очень интересные данные. Когда Игнатьев счел нужным довести до сведения Государя, что он затрудняется проводить в жизнь совет, преподанный ему Горчаковым[4]: придерживаться в вопросах, связанных с судьбой южных славян Турции, в частности, босняков и герцоговинцев, мнения австрийского министра иностранных дел гр[афа] Андраши[5], то он из уст Александра II выслушал только просьбу подчиняться указаниям министра.

Таким образом, можно сказать, что и до Берлинского конгресса, передавшего Боснию и Герцоговину в управление Австрии, Россией не только ничего не было предпринято для того, чтобы сербам досталось это турецкое наследие, но, наоборот, проложен был путь к обогащению Австрии за счет южных славян. Положение Извольского, странствовавшего по воле Государя по разным дворам, с целью создать настроение, неблагоприятное окончательному включению Боснии и Герцоговины в пределы Австрии, было поэтому исключительно трудным. Что сербы не отнеслись к такому исходу сочувственно и одно время надеялись помешать ему посылкой Пашича[6] в Петербург, понять легко. Одно время русскому общественному мнению дана была возможность открыто высказываться в пользу сербских притязаний. Но ранее принятые Россией обязательства, очевидно, стеснили поведение иностранных дворов и заставили и Францию и Англию приложить старание к тому, чтобы из-за Босно-Герцоговинского вопроса не создать повода к Европейской войне. Сербия принуждена была подчиниться, но в ней залегло сильное недовольство, хотя она 31-го марта 1909 года через посредство своего посла в Вене и сделала следующее заявление. "Сербия признает, что она созданным в Боснии положением в своих правах не задета, и будет подчиняться тем решениям, какие приняты будут великими державами по отношению к выполнению 25-ой ст. Берлинского договора[7]. Сербия, вместе с тем, принимает обязательство отказаться от дальнейшего протеста и противодействия аннексии, изменить свою политику к Австро-Венгрии и состоят впредь к ней в отношениях соседско-дружеских" (текст этого заявления можно найти на 7-ой странице 1-го выпуска документов, относящихся к войне 1914 г. Они издаются К. Юнкером в Вене).