VIII.  

Моя деятельность в Государственном Совете так мало удовлетворяет запросу на положительную работу, что я бы, вероятно, не остался в Петербурге и вернулся бы к прежней научной деятельности, если бы звание члена Государственного Совета не облегчало мне возможности посвящать часть моего времени на косвенное, правда, но все же влиятельное воздействие на различного рода общественные круги.

Мои ближайшие приятели не раз высказывали мне свое недоумение, связанное с некоторого рода порицанием. Почему я берусь за председательствование такими обществами, как юридическое или вольноэкономическое, не говоря уже о других, отчасти вызванных мной к жизни, как "Петербургское отделение общественного мира", Толстовский музей, Народный университет, Психоневрологический институт, Курсы Лесгафта, Женские Высшие курсы. Берусь я за все это по недостатку людей, защищенных своим положением от мелочной привязчивости полиции в разных ее видах вплоть до градоначальника.

Та же причина заставляет меня не отказываться от приема у себя на дому представителей различных партий и представителей оппозиционной печати каждый раз, когда приходится столковываться о каких-либо коллективных выступлениях. Такие собрания повторялись у меня не раз: и накануне сделанного в Думе запроса о провокаторах вообще, об Азефе в частности, и накануне произнесения приговора по делу Бейлиса[1].

Упоминая об этом, не могу не отдать долга уважения к редакциям журналов и газет, не принадлежащих к официальной и официозной печати. Пренебрегая своими материальными интересами, все они в одно слово решили идти на штрафы и закрытия в том случае, если приговор суда будет обвинительный. Я не уклонился также от устройства в зале Консерватории светских поминок по Толстому и принял на себя ответственность перед градоначальником. Он счел нужным пригрозить мне штрафом и 3 тысячи рублей в том случае, если бы кто-нибудь из публики вздумал пропеть "Святый Боже"... — "Штраф заплачу, — ответил я, — а глотки никому забить не могу". К чести собравшихся, в среде которых было немало рабочих, получивших от нас билеты и распределивших их по собственному выбору, надо сказать, что простого моего заявления в конце речи о необходимости воздержаться от всяких манифестаций, от всяких выражений одобрения или неодобрения, ввиду самого характера нашего собрания, было достаточно, чтобы 3 тысячи человек, прослушавши все наши речи, соблюли бы благоговейную тишину.

Одно время можно было думать, что самое заседание не состоится. В то время, как я собирался открыть его, явился ко мне помощник градоначальника с новым требованием: не говорить ни о Синоде, ни о смертной казни и не осуждать действий правительства. Я ответил ему, что при этих условиях ораторы едва ли согласятся говорить и что я во всяком случае должен их опросить предварительно. Но так как речи Родичева и Милюкова были готовы, то они совершенно правильно предпочли скорее выбросить из них кое-что, чем заставить публику разойтись, не исполнив общего долга по отношению к памяти великого художника и мудреца.

Пришлось мне выступить с новой речью о Толстом и на вечере, посвященном его памяти "Литературного фонда" и с тех пор ежегодно возобновляемом. Моя речь посвящена была параллели между Руссо[2] и Толстым. В противовес давно распространенному мнению, я старался доказать, что Толстой обошелся без заимствований у женевского мыслителя и отразил в своих суждениях точку зрения сельского простолюдина в такой же степени, в какой Руссо явился истолкователем идеалов городского простонародья.

Не счел я также возможным уклониться от председательствования собранным нынешней весной митингом в Калашниковской бирже для обсуждения еврейского вопроса.

Противники гражданского равноправия евреев не сочли нужным выступить на нем и удовольствовались только тем, что прерывали наши речи. Эти перерывы прекратились после того, как я заявил, что не могу одновременно исполнять обязанности председателя и обязанности оратора. Полиция по собственному почину удалила крикунов. Митинг обошелся, разумется, не без вмешательства пристава. Речь одного из сотрудников "Русского богатства", Мякотина, вызвала два предостережения, и мы, несомненно, закончили бы наше собрание официальным его закрытием, если бы речь последнего оратора, депутата от трудовиков Керенского, не была приостановлена наступлением полуночи, после чего день, на который дано было разрешение, считается истекшим. Обходя молчанием мою лекторскую деятельность в университете, в Политехникуме, на Женских педагогических курсах и народном университете, в зале Тенишева, я скажу еще два слова к моем участии в форме лекций, речей и докладов по вопросам, связанным с внешней политикой.