Пять лет, проведенные в Государственном Совете - 16

Статья моя о Портсмуте не только не причинила ему никакого ущерба, но, наоборот, подняла его и общественном мнении. Граф "Полусахалинский", как его прозывали в это время в насмешку все сводившие с ним счеты бюрократы и военачальники, изображен в этой статье в истинном свете — горячего русского патриота, озабоченного сохранением мощи и материального благосостояния своего отечества. Это — господствующая черта в характере Витте. Она заставляет его — человека, склонного к компромиссам — выступать весьма открыто и против таких временщиков, как Плеве, и против министра военного Куропаткина[1], и против вел[икого] кн[язя] Александра Михайловича с его креатурами, в числе которых не последним был и остается теперешний министр путей сообщения Рухлов[2]. Эта забота о материальном процветании России побуждала его в старые годы выступать открыто и против мнения Государя и вызвала, в конце концов, тот разрыв, который сказался еще до Японской войны. Витте составил подобие мемуаров, которые несомненно отличаются меньшими литературными достоинствами, чем многие из воспоминаний и дневников, пользующихся у нас широким распространением. Но их достоинство состоит в том, что добрую половину их содержания составляют или официальные документы, или записи, сделанные на недалеком расстоянии от событий. Об этих мемуарах нельзя будет сказать того, что однажды я услышал из уст писателя Писемского. На мой вопрос: "Почему Вы не пишете Ваших воспоминаний?". — Алексей Феофилактович ответил мне с улыбкой: "Пробовал, напишу страницу и чувствую, что лгу, а воздержаться не могу. Ну, я и бросил".

Я прочел, разумеется, лишь небольшую часть мемуаров Витте, ту, которая покрывает собой период, предшествующий Японской войне и непосредственно следующий за ней. Я вынес из этого чтения глубочайшее убеждение в том, что Витте сделано было все возможное, чтобы предупредить наше совершенно не вызваное нуждой столкновение с Японией.

Как только явилась возможность открыть переговоры о мире, Витте, не считаясь с тем неудовольствием, какое его выступление вызовет в военной партии и в самом Государе, счел себя обязанным письменно передать ему свои соображения. Он ни прямо, ни косвенно не предлагал своих услуг насчет ведения переговоров и попал в комиссары только потому, что министр юстиции Муравьев[3] уклонился от исполнения возложенного на него поручения, ввиду ли ранее возникшего столкновения с Японией, если не ошибаюсь, на какой-то международной конференции не то в Бельгии, не то в Голландии, или, как думает Витте, только потому, что забыли ассигновать достаточные средства на поездку в Америку. Витте говорил мне, что приплатился во время нее своими деньгами и затратил из своих средств более 50 тысяч рублей. В дополнение к тому, что мне пришлось прочесть в сообщенной мне рукописи, я слышал от самого Витте следующий рассказ. Однажды приезжает к нему вел[икий] кн[язь] Алексей Николаевич[4] с целью убедить его на ближайшем совете в Царском Селе не противиться дальнейшим финансовым ассигнованиям на военные цели. — "Вы только напрасно раздражите Государя. Он принял свое решение, и Вы только усилите разделяющую Вас бездну". Витте ответил ему, что речь идет о благе России, и человек, несущий за него ответственность, не может уклониться от обязанности сказать всю правду. Компания людей, затевавших выгодное предприятие на Ялу, действовала в это время на всех парах. Абаза[5] с Безобразовым[6] встречали поддержку в адмирале Алексееве[7], генерал-губернаторе Владивостока. Государь совершенно подчинился их влиянию. Никак не думал о том, что японцы решатся воевать. Ведь в то время пренебрежительно называли их макаками. Великий князь выслушал Витте, согласился с ним, пожал ему руку на прощанье и обещал ему поддержку на ближайшем заседании. На это заседание он не явился.