VII.  

Пребывание в Государственном Совете дало мне возможность ближе узнать некоторых людей, имя которых, разумеется, будет стоять на страницах истории. К числу их я должен отнести гр[афа] С.Ю. Витте. Он встретил меня, как старого знакомого и, видимо, старался привлечь на свою сторону. В то же время я узнал от посетивших его ранее Васильева и кн[язя] Трубецкого следующие характерные для него заявления. — "Я говорил Государю: "Возьмите в министры человека вроде Ковалевского. Он насадит вам разные свободы, польются потоки крови, и тогда сами освободители узнают, что значит поносить бюрократию, не доверять ей, заменять ее общественными деятелями". Сообщение обоих моих товарищей не вызвало во мне, разумеется, никаких сомнений, да оно и отвечает многому, что мне приходилось слышать из уст самого Витте. Однажды за завтраком он сказал мне: "А какое последствие будет иметь, по Вашему, упразднение черты оседлости? По-моему, — избиение евреев". В другой раз он спросил меня, как я отношусь к заявлению Государя, что он разберет распрю болгар с сербами"[1]. Я ответил, что отношусь положительно. — "А я отрицательно, — возразил он мне, — и потому отрицательно, что знаю моего Государя. Он сделает первый шаг, а второго не сделает". На этот раз так и случилось.

Зная все то, что можно было знать о Витте из его прошлого — его диктаторские приемы, его безразличное отношение к людям, оказавшим ему услуги, и способность пожертвовать ими во всякое время, я, тем не менее, преклонялся перед его разумным упрямством при ведении переговоров с японцами.

Известия о нередком перерыве этих переговоров приходили ко мне в Карлсбад, где в различных банках вывешивались каблограммы из Портсмута. Я в это время был еще зарубежным профессором, что не мешало мне глубоко страдать от русских поражений, тем глубже, что я отнюдь не предвидел от них каких-либо выгодных последствий для нашего внутреннего строя. Поэтому не было пределов моему восторгу, когда пришли, наконец, вести, что мир заключен, да еще без платежа контрибуции и с потерей всего-навсего половины Сахалина.

Когда Витте предложил мне познакомиться с теми документами, которые имеются у него о ходе портсмутских переговоров, я набросился на этот материал с жадностью, пополняя его депешами, отпечатанными в Оранжевой книге[2]. Я написал для "Вестника Европы", еще бывшего в то время в руках Стасюлевича, обширную статью под названием "Портсмут" {Ковалевский М.М. Портсмут // Вестник Европы. 1908. No 6.}. Прежде чем напечатать ей, я послал корректуру Витте. Он вернул с отметками и запиской, гласившей: "Вы окончательно поссорите меня с Государем". Инкриминируемое им место гласило, что, не добившись уступок от Витте, Рузвельт телеграфировал своему послу в Петербурге Мейеру. Последний явился по его приказу во дворец и вышел из него с уступкой японцам половины Сахалина. Это был вывод, к которому можно придти на основании чтения опубликованных самим же правительством документов. Витте считал их секретными. Отсюда его понятное беспокойство.