Пять лет, проведенные в Государственном Совете - 13

В собрании людей высшего круга и дворянского воспитания можно было бы ожидать, по крайней мере, добропорядочности в отношениях, но и этого нет. Когда г. г. сановникам вздумается сводить счеты между собой, они обмениваются с трибуны выражениями, не оставлявшими ни малейших сомнений в том, что они взаимно считают друг друга лжецами. После одного из таких обменов любезностями между гр. Витте и А.С. Стишинским, я встретил кн[язя] Н. Оболенского[1] и спросил его: "Что же, будет дуэль или чаепитие?". Он ответил мне: "Чаепитие". И было чаепитие. Оба сановника, продолжая таить друг на друга беспредельную ненависть, обмениваются рукопожатием и ведут разговор. В другой раз мне пришлось выступить против гр[афа] Витте с защитой русской науки, им почему-то задетой. Что же ответил мне русский сановник? — "От кого я знаю о том, что последнее назначение профессоров неудачное? От Максима Максимовича. Кто подал мне мысль думать, что уровень преподавания падает? Тот же Максим Максимович". И граф Витте продолжал таким образом в течение десяти минут, точно не давая себе отчета в неприличии передавать публично содержание частной беседы. Однажды его невоспитанность еще более поразила меня. Заседание Государственного Совета объявлено было закрытым. Обсуждался законопроект о шпионстве. Гр[аф] Витте просит слова, для того, чтобы заявить с трибуны, что этот законопроект, как бы хорош он ни был, не помешает думскому А.И. Хлестакову раскрывать государственные секреты просто из желания показать свою важность перед иностранцами. Тщетно председательствующий, которым на этот раз был Голубев, призывает оратора, говоря, что не может допустить такого третирования членов другой палаты. — "Ну, я буду говорить о Государственном Совете. Ведь Вы все равно поймете", — и продолжается неприличная тирада, явно направленная против Гучкова, да еще с прибавкой: — "Я бы этого не говорил, если бы заседание не было закрытым".

При такой развязности языка изумительна щепетильность, с какой отдельные члены Совета относятся ко всякой попытке пустить в ход приемы европейских парламентов, с целью показать нежелание вступать с оратором, вас задевшим, в личное объяснение. Однажды, отвечая генералу Сухотину[2], который все время направлял свою полемику лично против меня, я с трибуны заявил председателю, что в своих возражениях буду обращаться только к нему. Сухотин в реплике назвал меня, в насмешку, учителем приличия и добрых манер. В другой раз, желая показать Гурко, который один из всех членов Совета не обменивается со мной даже рукопожатием, что, и соглашаясь с ним в том или другом вопросе, я, тем не менее, продолжаю его игнорировать, я употребил обычный в Англии прием и назвал его избранником тверского земства. Не только Гурко, но и целая группа членов Совета, в числе их и председатель, сочли это большой дерзостью с моей стороны. Отвечая мне, Гурко высказал предположение, что память мне изменяет и что я никак не могу припомнить его имени. Стаховичу пришлось во время чаепития объяснять моим коллегам, что употребленный мной прием обязателен в Англии, где по имени называет отдельного оратора только председатель палаты спикер, да и то лишь в случае призыва его к порядку. Самый этот призыв к порядку в Государственном Совете, как я уже сказал, принимает форму грубого окрика, связанного с повышением голоса и частым повторением фразы: "Прошу подчиняться моим указаниям", — "А Вы опять". — "Я лишу Вас слова" и т.д. в том же духе. Ораторы иногда сходят с трибуны, объявляя себя обиженными, за кулисами сторговываются с председателем и последний милостиво дозволяет оратору закончить свою речь. Чтобы сразу обессилить воинствующего ревнителя порядка, я обыкновенно спешил с заявлением: "Вполне подчиняюсь Вашим указаниям", и затем продолжал свою речь.

При наказе, наделяющем председателя почти неограниченной дискредиционной властью, и требовании, чтобы речи продолжались не более 1/2 часа, довольно трудно ждать частого проявления на наших заседаниях ораторского красноречия. "Учреждения моей родины, — сказал однажды в моем присутствии на всемирном конгрессе печати в Париже Ив[ан] Серг[еевич] Тургенев, — не содействуют развитию красноречия". Политических ораторов в строгом смысле слова у нас и по настоящий момент, по крайней мере, в Совете не имеется. "Красно говорит" кажется большинству свидетельством ораторского искусства. Они всего более ценят тот слог, который, по стилистике Зеранецкого {Так в тексте. Следует: Зеленицкий.}[3], слывает за возвышенный. Предшествующая деятельность подготовила некоторых из советников к произнесению судебных речей, а других к канцелярским докладам и лекциям. А.Ф. Кони продолжает по-прежнему, но ослабевшим голосом, не достигающим до задних рядов, насыщать свою изящную, вполне академическую речь литературными образами и цитатами. Но все это решительно пропадает для собрания, в котором словесность ценится не высоко. М.А. Стахович, устроивший с Кони даже какую-то школу ораторского красноречия, мучительно испускает из себя с постоянным заиканием и каким-то хрипом заранее изготовленные длинные периоды, с наперед придуманными словечками. А.С. Стишинский читает наизусть какие-то удручающие доклады; они кажутся менее скучными на заседаниях комиссий, быть может, только потому, что они менее длинны. Отдыхаешь, слушая неправильную, с большим темпераментом и еще с большей злобой произносимую филиппику гр[афа] С.Ю. Витте, которая тем отличается от демосфеновской, что передается слогом "низким и отвратительным", по выражению Зеленицкого. Москвича или петербуржца коробит неправильное произнесение им отдельных слов; так, например, он говорит "инциндент", вместо "инцидент". Неверность ударения, а иногда и самой конструкции фразы в связи с желчностью и постоянным желанием обнаружить свое жало и вырвать то или другое перо из "двуглавого орла", составляла особенность речей Корвин-Милевского, рядом с его обстоятельной осведомленностью по затрагиваемым им вопросам. Профессор Озеров и еще в большей степени проф[ессор] Багалей остаются на трибуне профессорами, заявляют с самого начала то, что они намерены доказать и тем отнимают у нас желание дослушать их до конца. У одного лишь поляка Шебеко льется из уст правильная русская речь, которой он обучен был и лицее, и встречаются, особенно в заключительной части, тирады с политическим подъемом, вроде, например, заявления: "Как огорчительно, что Ваши решения с радостью принимаются в Берлине". Карикатуру на духовное красноречие представляют выступления архиепископа Николая, который наделен от природы женским голосом, завывает и пользуется любым случаем, чтобы попечалиться о судьбе Церкви, обходимой средствами государственного казначейства, не встречающей достаточного содействия чиновников на местах, а все же всегда готовой стоять на страже самодержавия и быть оплотом православия и народности. Один протоиерей из Харькова, читавший богословие и каноническое право, громким поповским голосом обличает всякое неверие и неповиновение начальству. Черпает свои аргументы из истории, смешивая колонат[4] с солидностью членов муниципальных советов в Риме и неизменно обнаруживая желание примирить Христово учение с военным Регламентом и полицейским правопорядком.