Опять на родине... - 39

Выборгский процесс отнял политические права у целого ряда людей, получивших ту подготовку, которая необходима для сознательного несения законодательной деятельности. Он скосил цвет русской интеллигенции, заседавшей в Таврическом дворце. На смену убывшим выступили, правда, новые молодые силы, но Маклаковых в их числе было не много. Этим объясняется, почему люди, чудом уцелевшие от погрома, как, например, Родичев, К[узьмин]-Караваев и я в их числе не сочли себя вправе уклониться от выборов в Государственную Думу 2-го призыва, хотя и не рассчитывали на успех своей кандидатуры. В Тверской губ[ернии], где Родичев и К[узьмин]-Караваев владеют количеством земли, достаточным для избирательного ценза, либеральное направление представлено было еще значительным числом земцев. Они имели некоторые шансы на успех. Но в Харьковском уезде, в котором я прошел на первых выборах только благодаря тому, что меня мало кто знал, провал казался неизбежным.

И тем не менее, мне не хватало всего трех голосов для того, чтобы пройти в выборщики, да и тех не оказалось только потому, что крестьян убедили в невозможности голосовать за членов 1-ой Думы без всякого отношения к тому, подписано ли было кандидатом Выборгское воззвание, или нет. Один из избирателей крестьян по окончании выборов прямо заявил мне об этом.

Несмотря на всю трудность положения, я не пожелал снять мою кандидатуру или уклониться от публичного изложения моей программы. Мало этого, чтобы познакомить моих избирателей с моей деятельностью в 1-ой Думе, я отпечатал мои речи в отдельном сборнике рядом с речами других моих товарищей по партии демократических реформ {Партия демократических реформ. Речи членов партии в I Государственной Думе. СПб., 1907.}. Это издание я распространил в значительном числе экземпляров между членами выборного собрания.

Моя неудача в значительной степени была подготовлена именно этим шагом. После изложения мной моих взглядов по важнейшим вопросам, которыми предстоит заняться в Думе, я, по приглашению одного местного пивовара (Грищенко), также в душе своей лелеявшего надежду попасть в депутаты, должен был прямо ответить на вопрос — допускаю ли я обязательный выкуп помещичьей земли правительством. Мне хорошо было известно, что земледельцы Харьковской губ[ернии] были против этого выкупа. Я сам допускаю его только в известных условиях.

Но скрыть свою мысль я считаю ниже своего достоинства, поэтому, отвечая на вопрос, я заметил, что для борьбы с безземельем или малоземельем крестьян я ставлю на первый план переселение и передачу крестьянам в собственность казенных земель. Но если бы этих двух мер оказалось недостаточным, то в применении к латифундиям я бы считал возможным и правительственный выкуп, так как таких латифундий в Харьковской губернии мало, то помещики в нем всего менее испытали бы на себе нежелательные последствия обязательного выкупа. Но и с этими ограничениями идея выкупа показалась земледельцам уезда настолько революционной, что они открыто стали агитировать против меня.

Мой конкурент князь Ф.Д. Галицын, губернский предводитель дворянства, на первых выборах выступивший как сторонник партии демократических реформ, благоразумно воздержался от всякого слова и, сверх того, приложил старания к тому, чтобы на предвыборном собрании, на котором сказана была и моя речь, не присутствовал ни один крестьянин. Местная администрация в лице начальствовавшего войсками генерала Пешкова, в свою очередь, не скрыла от дворян уезда недоброжелательного отношения правительства к моей кандидатуре. Удивительно, при таких условиях, если я получил то значительное число голосов, которое позволило мне считаться 4-ым по списку кандидатов. В других уездах механические приемы, пущенные в ход правительством для воздействия на народную совесть, были еще более просты. На расстоянии двух-трех часов приходили телеграммы, гласившие: первая, что такой-то из наших единомышленников выбран, а вторая, что он задержан. При таких условиях, если бы я и прошел в уезд, то я несомненно был бы забаллотирован в губернском собрании.