Если принять во внимание быстрое чередование всех только что описанных покушений и убийств, то можно судить, в каком настроении проведены были мной и моими единомышленниками ближайшие месяцы, следовавшие за роспуском Думы. К тяжелым впечатлениям присоединились и неудачи с газетой и поражения на выборах в Государственную Думу 2-го призыва, и затеянный правительством протест {Так в тексте. Следует: "процесс".} против лиц, подписавших Выборгское воззвание.
Мы тщетно переименовали "Страну" в "Равенство", "Молву" и "Телеграф", тщетно искали новых средств, чтобы продлить ее существование под новым прозвищем. Когда газету закрыли в четвертый раз и поиски за деньгами оказались неудачными, пришлось поневоле прекратить деятельность публициста.
Предстояло ликвидировать дело не только с затратой собственных средств, но и с появлением на скамье подсудимых за статьи, написанные или только напечатанные более года тому назад и не возбуждавшие в свое время никаких сомнений в их цензурности.
Одна из этих статей написана была мной. Она решала в отрицательном смысле вопрос о том, возможно ли, чтобы незаконные действия министра покрыты были всемилостивейшим рескриптом. При конституционном образе правления — монарх безответствен; ответственность несут одни его министры. Выдачей же рескрипта, которым император приносит свою благодарность за те или другие акты главы правительства, с последнего ответственность переходит на самого монарха. Эти именно мысли и развиты были в статье, напечатанной, как передовая, и без моей подписи.
Так как она появилась во время моего отъезда из Петербурга, то на газете стояла подпись одного моего товарища по редакции, проф[ессора] Иванюкова. Он один был привлечен к суду. Прокурор требовал ссылки редактора на поселение в Сибирь. Неимоверность этого требования и была причиной того, что суд со сословными представителями оправдал моего приятеля.
В другой раз, наоборот, мне пришлось быть в ответе за действие, в котором я обычно не участвовал. Иванюковым принята была и отпечатана статья Боборыкина самого невинного содержания. В ней выражалось недоумение, как будут великосветские девушки толковать с людьми, запятнавшими себя кровью своих сограждан при подавлении действительных или мнимых попыток к восстанию. Министерству юстиции угодно было найти в этой статье оскорбление всей армии. Хотя статья была подписана, но Боборыкина не тронули, а меня осудили на два месяца тюремного заключения.
Приблизительно год спустя, Судебная палата признала этот приговор неправильным, ввиду отсутствия состава преступления.
В другой раз, уже не помню, за какую статью, также напечатанную больше года тому назад, меня приговорили к домашнему аресту, и приговор снова был отменен высшей инстанцией.
Каждый раз следователем бралась с меня подписка о невыезде и нужно было специальное ходатайство для получения заграничного паспорта. Возбуждены были также и частные преследования: 1) каким-то становым приставом или земским начальником отдаленной губернии, признавшим себя задетым какой-то провинциальной корреспонденцией и, в конце концов, в суд не явившимся, 2) бывшим товарищем министра внутренних дел Гурко, считавшим себя оскорбленным статьей о его продовольственной операции с Л идеал ем, бывшим директором лесного департамента, привлеченным к судебной ответственности за неправильную сдачу в аренду казенных участков и вызвавшим таким поведением совершенно понятный протест.
Последнее дело, впрочем, не дошло до суда. Адвокат Грузенберг предложил задетому сделать личное обращение ко мне. Я согласился напечатать мои извинения, но не раньше, как после постановки оправдательного приговора, что и сделало было мной впоследствии. Своим адвокатом Гурко избрал известного черносотенца Булацеля, который постарался оклеветать обоих редакторов утверждая, между прочим, что совевременно уведомленные о намерении революционеров произвести принудительный выкуп помещичьих земель по справедливой оценке, мы поспешили выгодно продать наши имения чуть не за миллионы.
Из двух подсудимых задетыми себя за это заявление признал один Иванюков, у которого не было никакого имения. Он дал Булацелю заслуженную им отповедь, но не договорил до конца; председатель прерывал его замечанием, что из этой отповеди может возникнуть новый процесс и что поэтому лучше приостановить его в самом начале.
Отстаивая свое поведение, я во время судебного разбирательства должен был дать следующие объяснения. Гурко в действительности обязан мне только тем, что разоблачение его сделки с Лидвалем появилось целые сутки позднее. Когда в редакцию "Страны" принесены были А. Страховским {Так в тексте. Следует: Стаховичем.} сведения на счет того, что I орговцу ватерклозетами поручено было товарищем министра провиантирование голодающего крестьянства, я признал этот слух совершенно невероятным. Мне удалось убедить даже самого Стаховича в том, что министр, справедливо вызвавший негодующее к нему отношение всей Думы ложным истолкованием в печати затеваемой ею аграрной реформы в форме правительственного сообщения, не мог быть до такой степени опрометчив, чтобы дать своим врагам такой материал для нападок, как сделка с авантюристом Лидвалем. Когда на следующий день "Речь" напечатала те же данные и началось вслед за тем судебное преследование, то мне не оставалось ничего, как дать выражение моему искреннему негодованию по отношению к нерадивости и легкомыслию, жертвой которого могли сделаться миллионы крестьянского люда. Мы вышли из суда оправданными.
Свободное копирование
