Ко всем провокаторским действиям, жертвой которых пали люди, принимавшие участие в освободительном движении, необходимо отнести и убийство священника Талона. Говоря это, я иду против общепринятого мнения, будто сам Гапон был чуть ли не провокатором.
Его убийство, как рассказывают, произошло в обстановке, не оставившей сомнения в том, что он готов был идти заодно с Рачковским, лицом, ранее заведовавшим тайной русской полицией в Париже и, по-видимому, не потерявшем своих связей с ней и в России. Эти слухи идут, разумеется, от его убийцы, которым был один русский инженер, если не ошибаюсь, пребывающий теперь за границей. Лицо это искало видеться со мной в Париже, но я уклонился от этого свидания.
Самого Гапона я видел только раз в жизни в следующей обстановке. Когда, после известной манифестации, устроенной, если не ошибаюсь, в апреле 1905 года, по-видимому, по почину самого Гапона, манифестация, целью которой было представить Государю петицию самими рабочими об улучшении их участи и сопровождавшейся жестоким кровопролитием, Гапон, как говорят, спасен был от угрожающей ему смерти не кем другим, как его будущим убийцей и вслед за тем бежал за границу в Париж.
Русские эмифанты и некоторые французы устроили ему нечто вроде банкета в кафе "Вольтер". На этом банкете присутствовал в числе других и известный французский писатель Анатоль Франс. Меня также пригласили.
Но я уклонился от свидания, так как решительно не мог одобрить того, что казалось мне заигрыванием недавнего вождя рабочих с террористами. Гапон, не знавший ни слова по-французски, печатал при их участии воззвания необыкновенно крикливые, мало отвечавшие представлению о духовном пастыре, сердечно участвовавшем в рабочей нужде, — представления, которые легко было составить себе из газетных отчетов о его предшествовавшей деятельности. Одни библейские тексты, цитируемые в изобилии и чередовавшиеся с самыми грубыми выходками против царского правительства на хорошо известном жаргоне с[оциал]-революционеров, одни давали повод думать, что эти манифесты выходили не без его участия.
И действительно, как я мог убедиться впоследствии из рассказов моих знакомых, он в это время поддерживал довольно близкие отношения с корифеями той самой партии, в которой действовал и Азеф. Но этому сближению с с[оциал]-р[еволюционерами] предшествовало братание с русскими с[оциал]-д[емократами], братание, кончившееся разрывом.
Мне передали также, что в Париж Гапон явился после кратковременного пребывания в Монте-Карло, где он играл на рулетке. Это впоследствии подтверждено было мне самим Гапоном. Не зная, благодаря всему этому, что собственно представляет собой этот священник-демагог со времени своего перехода через границу, я не видел возможности участвовать в его чествовании.
Но случай свел нас несколько дней спустя. Я пил послеобеденный кофе в Венской пивной на бульварах в обществе моего приятеля Гамбарова и двух дам. В пивную вошел мой знакомый, бывший корреспондент "Новостей", Семенов-Семеновский, в сопровождении двух других мужчин. Они сели за столик в недалеком расстоянии от меня.
Минуты через две, обменявшись немногими словами со своими собеседниками, корреспондент "Новостей" подошел ко мне и заявил, что священник Гапон, сидящий с ним рядом, выразил желание быть мне представленным и поговорить со мною, если возможно, в тесном кругу. Я выразил свое согласие.
Мы поднялись наверх, ища уединения. Более часа провел я в обществе Гапона, одетого, разумеется, в штатское платье и произведшего на меня впечатление франтоватого и даже фатоватого европейца.
Во время разговора я узнал от Гапона, что он собирается вернуться в Россию с тем, чтобы добиться от правительства, во главе которого стоял граф Витте с Тимирязевым, в роли министра возвращения имущества, захваченного у рабочего синдиката, которого он был членом. Это имущество он оценивал приблизительно в 30 000 рублей.
С этими деньгами, к которым должен был присоединиться и его выигрыш в Монте-Карло, Гапон собирался издавать рабочую газету.
Так как я сам намеревался в это время сделаться редактором, то я заметил ему, что статьи по рабочему вопросу он мог бы печатать и у меня. — "Это совершенно немыслимо, — ответил мне Гапон. — Я могу сотрудничать только в рабочем органе, — не ввиду расхождения наших взглядов, которого, пожалуй, нет в самом деле, а потому, что всякая буржуазная печать не может найти моей поддержки". Гапон жаловался на то, что за ним постоянно следят шпионы. — "Я и в пивную-то пришел, чтобы отдышаться от них. В кафе Риш, — прибавил он, смеясь, — я только что напоил их кофе и незаметно скрылся под предлогом возвращения домой".
Свободное копирование
