Опять на родине... - 33

Вскоре распространилось по Петербургу известие, что на Витте сделано было два покушения. Открыли бомбы в печи. Слух показался невероятным, и нашелся депутат, в речи свой намекнувший на то, что покушение, вероятно, подготовлено самим графом, должно быть, для усиления его популярности. Витте рассердился и потребовал производства судебного расследования.

Если покушение на Витте оказалось произведенным с негодными средствами, то другое, жертвой которого сделался мой приятель Иоллос, было вполне удачно.

По выходе из редакции "Русских ведомостей", Иоллос направился к себе. Встретил не на далеком расстоянии от собственной квартиры неизвестного человека, который направил против него несколько выстрелов и скрылся. Иоллоса подобрали едва живым, и он вскоре умер от ран. Оба покушения против Витте и против Иоллоса сделаны были одним и тем же лицом, при участии провокатора Афанасьева, заведовавшего делами барона Буксгевдена[1], который, в свою очередь, служил в тайной полиции Москвы. Афанасьев убедил убийцу, что Иоллос присвоил себе какие-то 20 000 руб., собранные или кем-то пожертвованные на революцию. Когда убийца узнал из газет, кто был Иоллос и каково было, отношение к нему ревнителей освобождения, он решился отомстить Афанасьеву. Условившись с ним сойтись для переговоров о новом покушении на Витте, он при свидании покончил с ним собственноручно. Убийца, которого звали, кажется, Федоров, прежде чем скрыться, имел свидание с людьми, близкими к Иолоссу и рассказал им все чистосердечно[2].

Когда Витте уведомлен был о том, в каких условиях затеян был против него заговор, он не только сообщил обо всем следователю и прокурору, но и вошел в сношение с убийцей, который высказывал желание вернуться из-за границы для дачи показаний.

Но делу не дано было дальнейшего хода. Прокурор, которым был не кто другой, как Камышанский, лично обязанный Витте и потому неспособный отказать ему в своей откровенности, сообщил, что делу нельзя дать дальнейшего хода, так как приходиться стучаться в такие двери, которые навсегда должны быть закрытыми. Что скрывается за этой туманной фразой, вероятно, навсегда останется неизвестным, так как Камышанский умер, а все дальнейшие шаги Витте к раскрытию истины, все его обращения к председателю Совета Министров не имели для него другого последствия, кроме получения очень дерзкого письма, в котором, между прочим, говорилось, будто Витте содержанием своего ходатайства напомнил министру одну распространенную революционную брошюру, исходящую от террористов.

Ответное письмо, по-видимому, составлено было Щегловитовым. Оно носит черты его слова и его дьяческой манеры. Недаром он ведет свой род от известного дьяка Щегловитого, заседавшего в приказах Московских царей. Мне все эти подробности стали известны по следующему случаю. Когда раскрыты были подвиги Азефа, то редакция "Речи"[3] обратилась ко мне с просьбой написать статью о провокации. Прежде чем удовлетворить ее желание, я счел нужным посоветоваться с Витте и при свидании сказать ему, что воспользуюсь случаем, чтобы поднять вопрос и о сделанном против него покушении. "Не трогайте Вы этого болота, — ответил мне Витте. — Если хотите послушать моего совета, не пишите ничего о провокаторах". Я ответил отказом на предложение "Речи".